— Это верно, господин Верещагин, — улыбнулся Георгий, — а еще есть такая научная максима — природа не терпит пустоты… ее обязательно кто-то займет, эту пустоту. Ну а вообще что вы можете рассказать про эту Бухару?

— Бухара это древний город… очень древний — недавние раскопки археологов обнаружили там культурный слой в 20 метров. Для справки, в самом древнем городе Руси Новгороде этот слой не превышает 8–9 метров. Ее в свое время захватывал Александр Македонский, а потом кто только не захватывал — от арабов и до монголов. Пик могущества Бухары это правление Тимура, он же Тамерлан…

— Да-да, — поддержал разговор Горький, по-прежнему сильно налегая на букву О, — про Тамерлана мне рассказывали в церковно-приходской школе. Там еще была такая история, как он пошел на Русь, но в последний момент взял и повернул назад…

— Правильно, было такое, — подтвердил Георгий, — в конце 14 века… на Руси сложилось мнение, что этот поход предотвратила икона Владимирской Божьей матери, но что там на самом деле случилось — тайна, покрытая мраком. Но мы отклонились от темы, про Бухару… вот вы, как просвещенный человек, Василий Васильевич, погруженный в таинства искусства, можете посоветовать, что нам делать с этой Бухарой? Да и вообще со всеми азиатскими территориями?

— Вы задаете сложный вопрос, ваше величество, — смутился Верещагин, — но хорошо, попробую что-нибудь посоветовать. Ничего особенного с Бухарой делать не надо — пусть все идет так, как идет, в конце концов должно получиться что-то адекватное, ваше величество…

— Я вас услышал, Василий Васильевич, — после небольшой паузы отвечал ему Георгий, — давайте теперь поговорим о литературе, верно, Алексей Максимович? — посмотрел он на Горького.

— Не откажусь, ваше величество, — смело ринулся на амбразуру тот, — про литературу я готов говорить 24 часа в сутки. Нескромный вопрос — мои произведения вы читали какие-то?

— Ну кто из русских людей их не читал, — ответил Георгий, — Песни о соколе и буревестнике вся думающая интеллигенция знает, я так полагаю.

— Не скрою, мне очень лестно ваше мнение, — улыбнулся Горький, — но это уже дела давно минувших дней, так сказать, как и Макар Чудра, с тех я много чего нового написал…

— Нет-нет, Алексей Максимович, — твердо возразил ему Георгий, — давайте про соколов…

— Не возражаю, — поднял перчатку Максим, — давайте о них — что вас интересует?

— Меня интересуют идеи, так сказать, ваших песен, Алексей Максимович, — продолжил Георгий, — а что касается художественной составляющей, там все в порядке… такие притчи и таким языком, по-моему, в мире пока еще никто не писал… если не считать апостолов Матфея, Луки и Иоанна.

— Ей-богу, вы меня смущаете, ваше величество, — скромно потупил глаза Горький.

— Можете называть меня по имени-отчеству, — разрешил тот.

— Хорошо, буду по имени-отчеству… так что там насчет идей, Георгий Александрович?

— Давайте возьмем для определенности одну песню, про буревестника, — начал объяснять император, — смотрите сами — у вас же там проводится прямое противопоставление смелого буревестника, реющего между тучами и небом, и глупого пингвина, который прячется от разгула стихий в утесах, верно?

— Все так, Георгий Александрович, — кивнул Горький.

— И в итоге получается такой посыл — пусть сильнее грянет буря, которая поднимет в небеса буревестника и опустит в преисподнюю пингвина, правильно?

— Не совсем так уж в лоб, — ответил писатель, — но в принципе правильно…

— Давайте пойдем чуть дальше, — усмехнулся Георгий, — если вы не возражаете…

— Какие уж тут возражения, — Горький тем временем разлил остатки рисовой водки по бокалам и выпил свой без тостов, — давайте пройдем далее.

— Смотрите сами, Алексей Максимович, — царь тоже выпил свою рюмку, закусил корейской морковкой и выложил свои умозаключения, — во-первых, птицы семейства буревестников обитают в основном в Южном полушарии… когда я воевал в Трансваале, видел их в немалом количестве.

— Это слабый аргумент против, — поморщился Горький, — в литературе есть такой прием, как метафора и есть аллегории.

— Согласен, — усмехнулся Георгий, — но я еще не закончил… во-вторых — хорошо, допустим, этому вашему буревестнику нравятся штормы и ураганы, хотя хорошего в них немного, но ненастная же погода когда-нибудь, да успокаивается? И что будет делать буревестник в штиль, допустим?

— Он будет заниматься другими своими делами, — угрюмо отвечал Горький.

— Правильно, — поддержал его Георгий, — и ждать новой бури… он же буревестник, даже имя обязывает, так?