— А какой у тебя был шанс? — она повысила голос. — Ты сам сказал: «Две недели по контракту». Ты держал меня, как вещь. Я не вещь!

— Я знаю.

— Я не инкубатор для твоей ненормальной жены!

— Знаю, Лера.

— И я... — она всхлипнула, и слёзы покатились по щекам. — Я влюбилась в тебя, и поэтому сбежала. Потому что если бы осталась, то сошла бы с ума. От страха. От надежды. От тебя.

Я обнял её.

Она сначала сопротивлялась: упиралась ладонями мне в грудь, отталкивала, говорила «пусти». Но я не пустил. Прижал к себе, вжался лицом в её волосы, вдохнул тот самый запах — ваниль и дым, и что-то ещё, родное, потерянное и найденное.

— Я не оставлю тебя, — сказал я ей в макушку. — Никогда. Ты слышишь? Никогда.

Она плакала у меня на груди. Всхлипывала, и её живот упирался в мой пресс, и я чувствовал, как там, внутри, шевелится кто-то маленький. Наш.

— Как ты меня нашёл? — спросила она, когда слёзы немного стихли.

— Света проболталась, — сказал я. — Сказала, что ты беременна. Что ты уехала к бабушке в Горюново. Адреса она не знала, но детективы нашли.

— Светка... — прошептала Лера. — Трепло.

— Спасибо ей.

Лера подняла голову, посмотрела на меня заплаканными глазами:

— Ты злишься? Что я сбежала?

— Бешусь, — честно сказал я. — Но на себя больше. Что не уберёг. Что не сказал тебе всего. Что позволил Жанне запугать тебя до такой степени. — Я провёл пальцами по её щеке, вытер слезу. — Но это в прошлом. Сейчас я здесь. И я тебя не отпущу.

— А если я не хочу ехать?

— Поедешь.

— Александр...

— Я сказал, поедешь, — повторил я, и голос мой стал жёстче. — Ты и ребёнок — моя семья. Я не позволю вам жить в этой дыре без меня. Не позволю растить его вдали. Я люблю тебя, Лера. Я не знал этого раньше, не понимал, не признавался даже себе. Но теперь знаю. И ты никуда не денешься.

Она открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь скрипнула, и в зал вошла бабушка.

В руках у неё был чемодан. Тот самый. Старый, потрёпанный, который Лера привезла из Москвы.

— Вот, — бабушка поставила чемодан у ног Леры. — С ним поедешь.

Лера вытаращилась на неё:

— Ба! Ты чего?

— А того, — бабушка упёрла руки в бока. — Я не глухая. Всё слышала. Мужик он видный, серьёзный, за дитя отвечает. Девка ты моя бестолковая, но не вечно же тебе с ногтями тут возиться. Поезжай. Живи. Счастлива будь.

— Ба, но я...

— Никаких «но»! — отрезала старуха. — Я старая, мне тут и помирать спокойно. А тебе жизнь строить надо. С ним, — она кивнула на меня, — или с другим, но лучше с ним. Я вижу, он тебя любит. И ты его любишь. А любовь — она, знаешь, как картошка: не положишь в погреб — сгниёт.

Я смотрел на эту сухую, жёсткую женщину и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Уважение. Благодарность.

— Спасибо, — сказал я. — Я о ней позабочусь.

— Позаботься, — она сверлила меня взглядом. — А если обидишь — найду, достану из-под земли и ноги выдеру. Понял?

— Понял.

Лера стояла между нами, смотрела то на чемодан, то на бабушку, то на меня. Губы у неё дрожали, но слёз уже не было. Только растерянность, страх и — я видел — робкая, спрятанная надежда.

— Я не могу... — начала она.

— Можешь, — перебил я. Взял её за руку, притянул к себе. — Ты сильная, Лера. Ты справишься с чем угодно. Даже со мной.

Она слабо улыбнулась. Ту самую улыбку — полную горечи, нежности и той самой, запретной надежды.

— Дурак ты, — прошептала она.

— Твоя правда.

Я наклонился, поцеловал её. В губы. Легко, почти невесомо. Она замерла, а потом ответила.

Бабушка кашлянула.

— Ладно, целоваться будете потом. Собирайся давай, — она кивнула на чемодан. — Или я сама тебя в машину запихну.

Лера вздохнула. Посмотрела на меня долгим взглядом, в котором уже не было сопротивления. Была усталость. И облегчение.

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду. Но если ты хоть раз...

— Не буду, — перебил я. — Ни разу.

Она покачала головой, подхватила чемодан и пошла в зал, чтобы дособирать вещи. А я остался в коридоре с бабушкой.

— Выпьете чаю? — спросила она.

— С удовольствием, — сказал я.

Эпилог

Два года спустя.

— Папа! Папа!

Я отрываю голову от ноутбука. По гостиной, виляя задом, бежит Мишка. Ему почти два, он уже ходит, уже говорит, а ещё он только что вытащили из мусорной корзины пустой тюбик от крема и теперь торжественно несём его мне, как олимпийский факел.

— Молодец, — говорю я, подхватывая сына на руки. — Нашёл сокровище.