Я провела ладонью по животу.

— Прости, малыш, — прошептала я. — Прости, что у тебя такая дурная мать.

Слёзы снова потекли по щекам.

Водитель прибавил громкости.

А я смотрела в окно на убегающие огни и понимала: обратной дороги нет.

Я сожгла мосты.

Теперь только вперёд.

В никуда.

Глава 26

Лера. Примерно семь месяцев спустя.

Посёлок называется Горюново. Пять улиц, магазин «Продукты», который пахнет керосином и вафлями, и вечный запах полыни с полей. Бабушка Зина, мамина мама, живёт здесь уже сорок лет. Дом у неё старый, крепкий, с печкой, которая греет так, что зимой ходишь в одной футболке, и с огородом, на котором бабушка всё ещё выращивает картошку для «вон тех обжор» (для себя и для меня).

Я приехала сюда глубокой ночью на попутке. С одним чемоданом, с двумя полосками внутри и с таким количеством страха, что его хватило бы на десять человек.

Бабушка открыла дверь, посмотрела на мой живот (тогда ещё плоский), на моё лицо, на чемодан. Сказала только:

— Заходи. Потом расскажешь.

И не стала ничего спрашивать до утра.

Теперь я живу здесь. Уже долгое время.

Мой живот уже заметен: круглый, упругий, как арбуз, который вот-вот созреет. Я часто кладу на него ладонь и чувствую, как там, внутри, шевелится кто-то маленький. Иногда толкается ногой, или кулаком? — и тогда я улыбаюсь. Даже когда очень тяжело.

— Шевелится? — спрашивает бабушка, глядя из-за печки.

— Шевелится.

— Ох, беспокойный будет. Весь в тебя.

— Или в отца, — тихо говорю я.

Бабушка замолкает. Она не знает, кто отец. Я не сказала. И не скажу. Она ворчит, конечно: «Принесла в подоле, как безмужняя какая, стыд-то какой». Но это ворчание, оно привычное, как скрип половиц. Я уже научилась не обижаться. Бабушка Зина из тех, кто сначала поругает, а потом носки свяжет и пирогов напечёт.

— В кого же ты такая бестолковая? — вздыхает она, подавая мне кружку с тёплым молоком. — В мать свою? Та хоть замуж выскочила, прежде чем тебя родить.

— Ба, ну сколько можно?

— А сколько можно молчать, от кого дитя? Соседки уже все глаза проглядели. Спрашивают: «Зина, а зять-то где?» А я им: «В командировке». Они не верят, конечно.

Я улыбаюсь в кружку. Командировка — это хорошо. Пусть думают, что муж у меня в командировке.

На самом деле мужа нет.

И не будет.

Я сама выбрала этот путь. Иду по нему одна, как канатоходец, только вместо шеста — моя гордость и это моё упрямство, от которого бабушка иногда закатывает глаза.

— Учёба твоя как? — бабушка садится напротив, пододвигает тарелку с пирожками.

— Нормально. Сессию сдала на четыре и пять.

— Это хорошо, — кивает она. — Учись давай. А то будешь как я — всю жизнь на огороде горбатиться.

Я киваю, хотя в душе знаю: я не хочу, как она. И не хочу, как мама. Хочу по-другому. Поэтому и поступила в университет. Онлайн, заочное отделение. Управление персоналом — звучит скучно, но практично. Через три года у меня будет диплом. А потом я найду нормальную работу, сниму квартиру, и мы с малышом заживём своей жизнью.

Но пока что — Горюново. И маникюр.

Курсы я нашла в районном центре. Два месяца ездила туда на автобусе по грязи, по холоду, с тошнотой на первом триместре. Когда получила сертификат, бабушка посмотрела на него и сказала: «Ну, хоть не зря время потратила». Высокая похвала от неё.

Теперь я принимаю клиентов на дому. Комнату отвели под «салон» — бывшая веранда, утеплённая, с окном во двор. Там стоит стол, лампа, мои лаки, базы, топы. Клиенты — в основном соседки. Тётя Галя — с жёлтыми ногтями от курения, Света из второго подъезда (не путать с моей Светой, той, московской), вечно недовольная Ленка-продавщица.

— Что ты там колдуешь? — ворчит Ленка, пока я запиливаю ей ногти. — У тебя ручки золотые, девка, но характер, как у осла.

— Спасибо за комплимент, — отвечаю я, не поднимая головы.

Ручки золотые — это правда. Я быстро научилась. Френч, градиент, даже простые рисунки. Бабушка гордится, но не показывает. Соседки платят по пятьсот рублей — негусто, но на жизнь хватает. Плюс пособие по беременности. Плюс бабушкина пенсия. Мы крутимся.

Самое сложное — не деньги. Самое сложное — это страх.

Он приходит по ночам. Я лежу на своем диване (бабушка спит в комнате, я в зале) смотрю в потолок и слушаю, как за окном шумит ветер. И думаю: найдут? Узнают? Приедут?

Я сменила номер телефона. Старую симку выбросила в первый же день. Никому не сказала, куда еду. Даже Свете. Особенно Свете. Я люблю её, но она — трепло. Не со зла, а по душевной широте. Сболтнёт кому-нибудь, а тот — другому. И дойдёт до Жанны. Или до него.

Соцсети я удалила все. ВКонтакте, Нельзяграмм — к чёрту. Пусть чистый лист. В интернете меня нет. Как будто Лерочка растворилась, испарилась, ушла в подполье.