Скорее всего, он меня ищет. Или нет. Может, уже забыл. Жанна, бизнес, этот огромный дом — ему не до какой-то горничной. Тем более такой, которая сбежала как вор в ночи.

Я закрываю глаза и говорю себе: так надо. Так безопаснее. Для меня. Для ребёнка.

А сердце ноет.

Глупое сердце.

— Лерка! — кричит бабушка с кухни. — Там тебе клиентка пришла, что ли. Глаша из восьмого дома, ногти, говорит, слоятся.

— Иду, — вздыхаю я.

Живот уже мешает наклоняться. Приходится ставить стул боком, выворачиваться. Клиентки — женщины бывалые, не стесняются:

— Ой, а срок-то какой?

— Скоро уже.

— А муж где?

— В командировке.

— Ох уж эти командировки, — Глаша качает головой, суёт мне в руку свои обкусанные ногти. — Мой тоже вечно пропадал. Потом оказалось, что не на работе, а у любовницы.

Я молчу. Запиливаю. Думаю о своём.

Вечером, когда последняя клиентка уходит, бабушка ставит на стол ужин. Картошка с грибами, солёные огурцы, свой хлеб. Я ем за двоих, бабушка смотрит одобрительно.

— У тебя щёки появились, — говорит она.

— Спасибо, ба.

— Не за что. Хоть не заморышем будешь ходить.

Мы моем посуду, я вытираю, она ставит на место. Потом пьём чай с мятой — бабушка уверяет, что от неё животик не болит. Потом я иду в зал, расстилаю диван, укрываюсь пледом.

За окном уже темно. Собака соседская иногда тявкнет. Петухи давно смолкли. Я закрываю глаза и слушаю, как бабушка шаркает тапками, выключает свет, идёт в свою комнату.

— Спокойной ночи, Лера.

— Спокойной ночи, ба.

Тишина.

И вдруг — лай.

Не соседская собака. Наша. Бобик — старый, ленивый, обычно он даже на кошек не реагирует, но сейчас он заливается так, будто увидел волка.

— Что там? — шепчет бабушка из комнаты.

— Не знаю.

Я сажусь на диван, и сердце колотится. В темноте не видно, но я нащупываю ногами тапки, встаю, подхожу к окну.

На улице в окно светят фары.

Яркие, белые, режут глаза. Машина стоит прямо у калитки. Большая машина. Внедорожник. Чёрный, блестящий, такой дорогой, что в Горюново их отродясь не видали.

У меня перехватывает дыхание.

Нет.

Не может быть.

Я отшатываюсь от окна, прижимаюсь спиной к стене. Ладони потеют. В горле пересыхает.

— Ба! — кричу я. — Не открывай! Не подходи к двери!

Но поздно.

Я слышу шаги. Бабушкины шаркающие, торопливые. Она идёт к входной двери, ворчит:

— Кого там принесло в ночи? Когда люди спят?

— Ба, не открывай! — говорю я, но голос срывается.

Дверь скрипит.

Я слышу, как лай Бобика переходит в радостный скулёж, он почему-то рад, глупая собака.

Потом — голос: низкий, бархатный, такой знакомый, что у меня подкашиваются колени.

— Здравствуйте. Извините за поздний визит. Я ищу Леру. Валерию.

Бабушка молчит. Наверное, рассматривает незваного гостя.

— Вы кто такой? — слышу я её голос. С подозрением, с вызовом. Бабушка — бабушка, она никого не боится.

— Александр, — говорит он. — Я её муж.

Я замираю.

Муж?

Он сказал «муж»?

— У неё нет мужа, — отвечает бабушка жёстко. — Девка она одинокая. И вы, мил человек, если шутки шутить, то не по адресу.

Я выглядываю из-за косяка.

Он стоит на пороге.

Изменился. Похудел, что ли? Или просто устал? Волосы длиннее, чем были, собраны в низкий хвост. Глаза — тёмные, ввалившиеся. На нём тёмное пальто, ботинки в грязи.

Он не замечает меня сразу.

Смотрит на бабушку, говорит медленно, почти просительно:

— Она уехала от меня. Сбежала. Это я отец ее ребенка.

Бабушка оборачивается.

Видит меня.

В её взгляде — тысяча вопросов. И упрёк. И, кажется, проснувшаяся жалость.

— Лерка, — говорит она. — Это кто? Правду он говорит?

Я открываю рот.

Закрываю.

Слёзы подступают к горлу, и я не могу их остановить.

А Александр поднимает глаза.

Видит меня.

Его лицо меняется. Словно кто-то снял с него груз, который он тащил годами. Он делает шаг вперёд, через порог, забыв спросить разрешения.

— Лера, — выдыхает он.

И в этом одном слове — всё: боль, отчаяние, надежда.

Бабушка вздыхает тяжело, отступает в сторону.