У меня внутри всё перевернулось. Где-то в районе солнечного сплетения. И внизу живота. И в груди. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Не надо, — прохрипела я. — Не надо таких слов. Они ничего не меняют.

— А что меняет?

— Ничего. — Я скинула его руки. Он не сопротивлялся, но смотрел так, будто я вырываю себе сердце, а он просто держит зажигалку. — Я уезжаю, Александр. И не пытайтесь меня остановить.

Он отступил на шаг. Я уже мысленно похвалила себя за стойкость, когда он вдруг усмехнулся. Нехорошо так усмехнулся. По-деловому.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда напоминаю про контракт и трудовой кодекс.

— Что? — Я даже переспросила сдуру. До меня не сразу дошло.

— Не можешь уйти просто так, — он развёл руками, изображая святую невинность. — Обязана отработать две недели. Это закон.

Я вытаращилась на него. Закон? Какой закон? Я работаю горничной, нанять новую не проблема!

— Что? — переспросила я снова, потому что мозг отказывался переваривать этот бред.

— Ещё две недели, — спокойно повторил он. — Ты здесь ещё две недели.

Я стояла и смотрела на него. Он стоял и смотрел на меня. И в его глазах горело такое… такое упрямство. Такое отчаянное, детское «ну пожалуйста, ну останься».

Чего он этим добьётся? Думает, за это время я передумаю уходить? Думает, он сможет меня переубедить? Переманить на свою сторону?

Я открыла рот, чтобы выдать ему всё, что я думаю о его кодексе и его контракте. Про трудовую инспекцию, про прокуратуру, про маму, которая работает в ЖЭКе и знает пару юристов из общаги.

И закрыла рот.

Потому что он стоял. Стоял и смотрел. И в его взгляде было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Не от жалости. Нет. От чего-то другого. От того, что я, дура набитая, понимала: он не врёт. Он правда не хочет, чтобы я уезжала. И ему плевать на контракт. Ему просто нужны эти две недели. Чтобы…

Чтобы что?

Я вздохнула. Потянулась к сумочке. Нащупала пальцами угол конверта. Заявление. Готовое, подписанное. Можно швырнуть ему в лицо и уйти прямо сейчас, не оглядываясь.

Или…

— Две недели, — сказала я вслух, как будто пробуя слова на вкус. С кислинкой. С горечью.

— Две недели, — кивнул он.

— А потом я уйду.

— А потом — твоё дело.

— И вы не будете меня трогать?

— Буду, — честно сказал он. — Но только если ты сама разрешишь.

Я закатила глаза. Господи, какой же он… какой же он…

— Идите уже, — буркнула я, отворачиваясь к чемодану. — Пока я не передумала.

Он помолчал. Пару секунд. Потом я услышала, как скрипнули половицы. Шаг. Второй. Третий.

— Лера, — окликнул он уже от двери.

— Что ещё?

— Ты очень красивая, даже когда злая. Особенно когда злая.

Дверь закрылась.

А я стояла посреди комнаты, сжимала в руке конверт и шептала в пустоту:

— Козёл.

Сердце при этом колотилось как бешеное.

Две недели.

Целых две недели.

Боже мой, что я творю…

Глава 23

Лера .

Я так и не уволилась.

В тот вечер, когда Александр застал меня с чемоданом, он не стал меня долго уговаривать и не стал держать силой. Он сказал коротко и жёстко: «По договору ты обязана отработать ещё две недели».

После этого он развернулся и ушёл, а я осталась стоять с открытым ртом, потому что возразить мне действительно было нечего.

Вот так, хренушки мне, а не сбежать из этого ада!

Но на следующее утро случилось странное. Николай Петрович вызвал меня к себе и сухим, официальным тоном объявил: «Александр Сергеевич распорядился на ближайшие три дня не давать вам никаких рабочих заданий. Вы освобождены от уборки и прочих обязанностей. Полный пансион, проживание, но без права покидать территорию поместья».

Я опешила. Спросила, что это значит.

— Не мое дело.

— Ясно.

На этом наш разговор был окончен.

Так я оказалась в странном положении пленницы, у которой нет работы, но есть крыша над головой и три дня свободы передвижения по дому. Правда, свободы относительной: за ворота нельзя. Куда идти, всё равно некуда, но сам факт запрета злил и сбивал с толку.

Первый день я продумала, что буду назло ему сидеть в комнате и смотреть в потолок. Но к вечеру меня разобрало любопытство, перемешанное с тоской. Я вышла в коридор, прошла на кухню. Надежда Фёдоровна, как всегда, хлопотала у плиты. Увидев меня, всплеснула руками: «Лерочка, ты же на отдыхе! Садись, чай будешь?»