Я смотрел на неё и понимал: она не переживает о нас. Она переживает о том, как это будет выглядеть.

— Скажем, что не сошлись характерами, — пожал я плечами. — Что разлюбили друг друга. Что решили остаться партнёрами по бизнесу, но не мужем и женой.

— Это невозможно, — она замотала головой. — Ты не представляешь, какой скандал...

— А мне плевать на скандал! — рявкнул я так, что она вздрогнула. — Ты слышишь? Плевать! На друзей, на семьи, на бизнес. На всё!

Я прошёлся по кабинету, чувствуя, как внутри закипает то, что я копил годами. Сдерживался, терпел, думал, что перерастёт, наладится, привыкнем.

Не наладилось. Не переросло. Я просто медленно задыхался.

— Я задолбался, Жанна, — сказал я, останавливаясь напротив неё. — Понимаешь это слово? Задолбался. Я жить хочу, а не сосуществовать. Я хочу просыпаться и радоваться, что рядом кто-то есть. А не думать: «Господи, опять этот день, опять эти разговоры, опять эта фальшь».

Она молчала. Губы сжала в тонкую линию.

— Да я с голой жопой готов остаться, — продолжил я, чувствуя, как горят щёки. — Честное слово. С голой жопой, без денег, без этого чёртового дома, без статуса. Лишь бы почувствовать себя снова живым. Снова счастливым, нахрен.

— Ты говоришь как мальчишка, — тихо сказала она.

— А ты как робот.

Я отвернулся, подошёл к окну. За стеклом темнел зимний сад, и те самые пальмы и свечи, под которыми я танцевал с Лерой несколько часов назад. Она сбежала от меня тогда. Сбежала и сейчас.

Умная девочка.

— Я подам документы на развод, — сказал я, не оборачиваясь. — Можешь нанимать лучших адвокатов. Можешь забирать себе половину. Мне не жалко.

— А если я не соглашусь?

— Согласишься.

— Почему это?

Я повернулся. Посмотрел на неё, на эту красивую, идеальную, пустую женщину, с которой прожил столько лет.

— Потому что ты умная, — сказал я. — Ты поймёшь, что держать меня силком — это себе дороже. Поймёшь, что свободные отношения — это не про нас, не для нас. Что мы оба заслуживаем чего-то настоящего. Даже если это «настоящее» — просто честное одиночество.

Она отвернулась. Я не видел её лица, но заметил, как дрогнули плечи. Не то чтобы я верил в слёзы Жанны. Скорее в злость или страх.

— Ты пожалеешь, — сказала она глухо.

— Возможно.

— Ты потеряешь всё.

— Уже потерял.

Я взял со стола ключи, направился к двери. На пороге остановился.

— И ещё, Жанна.

— Что? — не оборачиваясь.

— Леру не трогай. Ни словом, ни делом. Это не просьба.

Я вышел в коридор. Дверь за мной закрылась с тихим, почти вежливым щелчком.

Коридор был пуст.

Я пошёл в сторону своей спальни. По пути свернул в малую гостиную, где стоял бар поменьше.

Налил ещё виски.

Выпил.

Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле...

— Ладно, — сказал я сам себе. — Посмотрим, что дальше.

Глава 17

Лера .

Неделя спустя .

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, и каждый из них я проживала, как под водой — тяжело, с пережатыми лёгкими, с ощущением, что вот-вот задохнусь.

После того разговора в кабинете я вернулась в комнату, схватила чемодан и начала швырять в него вещи. Носки, футболки, единственное приличное платье, всё летело в одну кучу, комкалось, сминалось. Руки тряслись. В голове стучало одно: «Роди нам ребёнка. Естественным путём. Роди. Отдай. Исчезни».

— Ты куда? — Света стояла в дверях, бледная, с круглыми глазами.

— Уезжаю.

— Куда?

— Не знаю. Куда-нибудь.

Я замерла на секунду. А куда, собственно? Вернуться к Максиму? К той самой квартире, где я застала его с Милкой в моей постели? К маме? Мама живёт в общежитии, там и так три человека на восемнадцати метрах. К подругам? Смешно.

Подруг больше нет.

Денег — копейки. Жилья — ноль.

Я смотрела в раскрытый чемодан и понимала: бежать некуда. Я зажата в угол. И эти стены — красивые, дорогие, с ван-гогами и пальмами в кадках — стали моей клеткой.

Чемодан я закрыла. Засунула под кровать.

И осталась.

С тех пор прошла неделя.

Я работала как проклятая. Вставала в пять до подъёма, чтобы успеть вымыть то, что не успевала днём. Втирала воском паркет, драила хрусталь, перестирывала бельё, гладила простыни так, что они звенели. Руки стали красными, шершавыми, на подушечках пальцев слезла кожа.

Физическая боль заглушала всё остальное.

Но не до конца.

Главная новость, которая гуляла по служебным коридорам, перекатывалась из уст в уста, обрастала слухами и домыслами, была не про меня.