Лера .

Следующие два дня превратились в ад.

Я думала, что после разговора в кабинете хуже уже не будет. Наивная. Жанна Сергеевна словно сорвалась с цепи — и теперь носилась по дому, оставляя за собой выжженную землю и перепуганных сотрудников.

В понедельник утром она вызвала меня к себе в спальню, чтобы «проверить качество уборки». Я перестилала её постель три раза. Три, Карл! Сначала ей показалось, что простыня недостаточно натянута. Потом, что пододеяльник лежит швами не туда. В третий раз она заявила, что от наволочки пахнет порошком.

— Вы же сами просили стирать с кондиционером, — тихо напомнила я, сжимая пальцы в кулаки.

— Я просила, чтобы было идеально. А это, — она брезгливо поморщилась, — отдаёт дешёвой химией.

Я промолчала. Ушла, перестирала всё заново, погладила, вернулась. Она даже не посмотрела в сторону кровати. Сидела у зеркала, красила ресницы и бросила через плечо:

— Оставь. Я больше не хочу этим пользоваться. Завтра купим новый комплект. Шёлк, двести нитей. Эту синтетику выбрось.

Комплект, который я только что перестирала, стоил, наверное, как моя месячная зарплата. Выбрось. Легко сказать.

Я вышла, сжимая в руках идеально чистые простыни, и почувствовала, как к горлу подступает комок. Не от обиды. От бессилия.

— Держись, — шепнула Света, когда я зашла в кладовую. — Она сегодня всех гоняет. Степану влепила за то, что пальму не туда поставил. Пальму, Лер!

— А я что? Я просто мусор, — буркнула я, сворачивая простыни.

Но самым страшным стал вторник.

В обеденный перерыв я сидела на кухне вместе с Надеждой Фёдоровной и Светой. Бабушка Марфа, как обычно, ворчала в углу над своим штопаньем. Пахло супом — свежим, наваристым, с укропом. Надежда Фёдоровна колдовала над кастрюлей, пробовала, подсаливала, снова пробовала.

— Вроде хорошо, — сказала она, вытирая ложку.

В этот момент в дверях появилась Жанна Сергеевна.

Мы все инстинктивно выпрямились. Даже бабушка Марфа отложила иголку.

— Что у нас на обед? — спросила Жанна тоном, не предполагающим ответа.

— Суп куриный, — ответила Надежда Фёдоровна. — Свежий, только сняла пробу.

— Налейте.

Повариха налила половник в белую фарфоровую тарелку, подала, замерла в ожидании.

Жанна взяла ложку, поднесла ко рту, хлебнула.

И тут же скривилась, будто выпила уксус.

— Это что за помои? — голос её был спокойным. Слишком спокойным. — Соли нет. Совсем. Вы не умеете солить, Надежда Фёдоровна?

— Я солила, Жанна Сергеевна, — повариха побледнела. — Попробуйте ещё, может, показалось…

— Мне не показалось, — Жанна медленно поднялась. Её лицо было белым, как мел, а глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. — Вы что, смеётесь надо мной? Вы считаете, что я не различаю вкусов?

— Да что вы, — начала Надежда Фёдоровна. — Я просто…

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

Жанна схватила тарелку и швырнула её об стену.

Грохот был оглушительным. Осколки разлетелись в разные стороны, суп залил кафель. Мы все отшатнулись. Бабушка Марфа охнула. Света прижала руку ко рту.

Но Жанна не остановилась.

Она подошла к плите, где стояла кастрюля с супом, схватила её голыми руками (я видела, как дёрнулись её пальцы от жара, но она даже не поморщилась) и опрокинула прямо на пол.

Горячая жидкость разлилась лужицей по плитке, пар поднялся к потолку.

— Вы не умеете готовить! — закричала она. — Вы все не умеете ничего! Халтура! Безобразие! Я велю вас уволить сегодня же!

Надежда Фёдоровна стояла белая, как та самая посуда, губы её тряслись. Я никогда не видела её такой растерянной. Она работала в этом доме двадцать лет, я слышала. Двадцать лет варила супы, жарила котлеты, пекла пироги. И тут — за недосол — такой ад.

Жанна вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что звякнули стаканы в серванте.

Мы стояли в тишине. Только пар медленно поднимался с пола, да где-то капала вода из крана.

— Мать честная… — выдохнула Света.

Надежда Фёдоровна медленно опустилась на стул, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали. Я подошла, положила руку ей на спину.

— Всё будет хорошо, — сказала я, хотя сама в это не верила.

— Уволят, — глухо сказала она. — Уволят меня, Лерочка. Куда я теперь? Мне шестьдесят пять. Никому не нужна.

— Не уволят, — раздался голос бабушки Марфы. Мы все обернулись. Старушка сидела на своём стуле, сложив руки на коленях, и смотрела на разбитую тарелку. — Не посмеет. Николай Петрович не позволит.