Я нахмурился. Стражу? Какую стражу?

«Ведаю я ритуал древний, из книг, что досталися мне от пращуров. Можно призвати неупокоенных. Души тех, кто не обрел покоя — самоубийцев и разбоников, поставити на стражу вечную. Они будут стеречи покой мой и врата, дабы никто не вошёл и не вышел. А плату им давати надобно кровью — кровью живою, дабы не истончились, не ослабли, не пропустили врага».

У меня внутри всё похолодело. Неупокоенные. Те самые тени, что мы видели в подземелье? Высохшие тела слуг в коридоре? Или то, что воет сейчас за окном?

«Кровью насытятся. Но не человеческой — нет, пока не человеческой. На первое время дадим им тварей мелких — собак, кошек, мышей, крыс. Их в деревне довольно, их не жалко. Будут пить, будут сыты, будут стеречи».

— Собаки… — прошептал я. — Вот почему их нет.

«Аще же переведутся твари — тогда что?» — следующая фраза была выведена дрожащей рукой, будто барин сам боялся ответа. — «Тогда… тогда перейдут на людей. На тех, кто в деревне живёт. На пришлых. На всякого, кто близко подойдёт. Мне же все едино буду. Я буду мёртв. А мёртвым нет дела до живых».

За окном снова завыло — низко, протяжно, и в этом вое мне послышалось что-то новое. Нетерпение. Голод. Желание получить плату за свои услуги.

Я сидел на кровати, сжимая в руках дневник, и пытался уложить в голове всё, что только что прочитал. Зарен — ученик этого безумца. Стражи, стерегущие посмертный сон хозяина. Собаки, которых сожрали эти самые стражи — как оплату за свои услуги. И врата, которые барин всё-таки не открыл, но и не запечатал до конца. Отсюда видимо и появление черно-золотого тумана — словно метановые испарения на болотах.

Вот так дела!

Интересно, а Петрович знал об этом? Если и не знал, то явно догадывался, все-таки староста. А вот Рудольфовна…

За окном вновь завыло. Ближе, чем раньше. Гораздо ближе.

Я замер. Вой стих, но вместо него послышалось кое-что другое — шорох. Множество ног, ступающих по сухой траве. Медленно, осторожно, будто крадучись.

Я сполз с кровати, стараясь не скрипеть половицами. На цыпочках подошёл к окну, отдёрнул край занавески ровно настолько, чтобы увидеть улицу.

И чуть не выругался вслух.

Они. Много. Десяток, а может, и больше. Человекоподобные тени, сотканные из тьмы и тумана. Глаза горели красным — тускло, но отчётливо, как угли в костре.

Стражи.

Некоторые стояли неподвижно, другие медленно перемещались, обходя избу по кругу. Их движения были странными — неестественно плавными, будто они не шли, а парили над землёй. Серый туман стелился под ногами, части скрывая незваных ночных гостей.

Я сглотнул. Обсидиан в кармане нагрелся так, что обжёг бедро. Дар внутри меня заворочался, просыпаясь, чувствуя присутствие чужой, мёртвой силы.

Нужно было последовать совету Рудольфовны и не привлекать внимания.

Но внимание уже было привлечено.

Одна из теней остановилась прямо напротив моего окна. Медленно повернула голову — если это можно было назвать головой. Красные глаза уставились прямо на меня.

Я отшатнулся от окна, прижимаясь спиной к стене. Сердце заколотилось где-то в горле. Молчать. Не шуметь. Даже не дышать.

Где-то за стеной раздался скрип — открылась входная дверь. Какого…

— А ну, пошли вон! — раздался вдруг голос Рудольфовны. Выпитое накануне полностью стерло старухе страх и теперь она стояла на крыльце, размахивая каким-то камнем. — Я кому сказала! Нечего тут ходить! Своих не троньте!

Я замер в дверях, сжимая обсидиан. Черт! Да она сейчас нас всех тут погубит!

Рудольфовна подняла камень над головой.

— Оберег! — крикнула она теням. — Материнский! Ещё от бабки! Слышите? У меня оберег! Не посмеете! На меня не действует, на дом не действует! Так что идите, откуда пришли! Ищите свою плату в другом месте! В лесу ищите! В болоте лягушек ешьте! А сюда не ходите! Здесь вам нечем поживиться!

Тени замерли. Все разом. Красные глаза уставились на старуху.

Я смотрел и не верил своим глазам. Они стояли в нескольких метрах от крыльца — и не двигались. Ни одна. Кажется, оберег старухи и в самом деле помогал ей. Возможно поэтому она и прожила здесь, в этой проклятой деревне столько времени. В отличие от других.

Рудольфовна спустилась на ступеньку, сделала шаг вперёд. Тени отступили. Ещё шаг — снова отступили.

— Вот так, — распаляясь, сказал Рудольфовна. Кажется, за время пока я был в своей комнате и читал дневник, она успела приговорить еще пару кружек. — Знали бы вы, кто я, — вообще бы не пришли. А ну, брысь!

Она махнула рукой, и тени, словно повинуясь, начали медленно неохотно отступать.

— А ну пошли вон! — крикнула старуха, довольная тем, что так легко расправилась с потусторонними силами. — Я кому сказала! Нечего тут ходить, твари!