Звуки были приглушёнными, словно уши заложило от удара по голове. Я сделал несколько шагов вперёд — и в следующую секунду почувствовал сильный удар в бок. Полёт, грязь, холодный шлепок — и я уже оказался в луже, руками судорожно пытаясь ухватиться за размытую жижу.

— Проваливай с дороги, щенок! — пробасил мужчина неприятной наружности, тучный, с тяжёлой челюстью и мелкими, прищуренными глазами.

В его руках была плеть. Рабовладелец.

Помнится, в прошлой жизни я еле избежал этой участи. И сейчас… Чёрт, почему именно этот образ первым всплыл?

Я замер, не дёргаясь. Сил и так было не слишком много, а любое лишнее движение могло обернуться проблемой. Не хотелось получить плетью по голове, а потом ещё и разбираться с последствиями.

Учитывая, что это всего лишь воспоминания, тогда я…

— Ты что, плохо меня расслышал?! — голос его стал раздражённым, срывающимся на визг.

Было ясно одно: местный аристократ и работорговец очень хочет испробовать свою плеть на моей шкуре.

Инстинктивно я прикрылся руками, когда тот замахнулся. Нет. Это не мои движения. Не мой страх. Не мои мысли.

Я уже совсем другой человек.

Он злится, но ничего сделать не может. Его руку останавливает кучер, что-то говорит, просит «господина» не пачкаться о чернь. Тот фыркает, но соглашается — всё-таки слуги иногда говорят разумные вещи.

А я просто выдыхаю и думаю о том, как буду работать.

В этот день… помнится, старик с работой меня обманул. Я соскрёб всё дерьмо из хлева, лопатой и с помощью тележки. Помню, как руки тогда ломило, как спину хотелось просто оторвать и распластаться на полу. Как приходилось жевать рогоз, чтобы не свалиться от истощения прямо в куче сена. А служанка покормила меня кое-чем, и всё равно денег старик дал недостаточно, чтобы купить еды. В общем, кинул меня на десяток монет, а есть хотелось.

Вечером я встал рядом с уличными беспризорниками. Так здесь называли пацанов, которые воровали, чтобы выжить, — тех, кого оставили собственные господа, потому что не могли прокормить даже себя. В рабы их брать никто не хотел: слишком слабые, слишком молодые для тяжёлой работы, а кормить таких нужно было чуть ли не столько же, сколько взрослого мужика. Молодой организм требовал роста, а без питания это была просто пустая трата ресурсов.

Вода забивалась в старые сапоги. В руках — книга с потрёпанным переплётом. Единственное, что объединяло меня с умершим дядей, который забрал меня, когда родители умерли от лихорадки на большом материке.

У меня не было выбора. Я был слишком мал, но он взял меня к себе… Научил читать, помогать по лавке, вести учёт, говорить на двух языках. Правда, долго это не продлилось — лихорадка добралась и сюда.

Я стоял, прижимая к себе эту книгу, и краем глаза поглядывал на знакомые лица беспризорников.

— В этот раз вы решили найти работу получше? — спросил я у одного из тех, с кем разговаривал чаще остальных.

Он относился к жизни легче других. Мог шутить даже о голоде.

Тот пожал плечами, шмыгнул, прижимая края прохудившейся куртки, морщась от слякоти и ветра.

— Ага. Может, чего и выйдет, — протянул он. — Как говорится, нет работы лучше той, что доступна каждому.

Сказал почти философски. Натянул кепку, внимательно посмотрел своими пронзительными светлыми глазами в сторону прилавков и, как только лавочник отвернулся, сорвался с места. Быстро, отточенным движением сорвал с края прилавка большой кусок хлеба.

Лавочник — человек с неприятной наружностью, тот, что повысил цену хлеба, когда другие начали коситься от болезни, решивший нажиться на общем горе, — взвыл. С яростью в глазах и голосе выматерился, грозя кулаком, попытался ухватить парнишку за шиворот, но лишь оступился и ударился о собственный прилавок.

Я не удержался, слегка хихикнул. И, разумеется, он это заметил.

— Чего смеёшься, щенок?! — едва ли не взвизгнул пекарь.

Он рванулся ко мне, попытался ухватить за шкирку, но я отступил, уворачиваясь от его цепких рук. От второй попытки уйти не успел. Толстые пальцы больно вжались в кожу на запястье.

— Смешно тебе?! Твой подельник улизнул, а ты остался, так что не рыпайся! — прошипел он. — Цену хлеба я с тебя, беспризорник, возьму сполна!

Он потянулся за ножом.

Лезвие полоснуло по воздуху у самого запястья — ещё миллиметр, и я бы остался без кисти. Металл был не кухонным: узкое, заточенное, с острым кончиком. Им можно было вскрывать не только мешки с зерном.

Я пытался вырваться, не думал, что меня так подставит мой знакомый. Но и то, что этот совсем с ума сошёл, я тоже не ожидал.

Его клинок, едва не коснувшийся моей руки, резко остановился. Чужая ладонь перехватила запястье пекаря.

Его держал какой-то мужчина с небрежной щетиной и чёрными, отросшими до плеч волосами. Лицо скрывала шляпа с опущенными полями.

— Живо отпустил мальца, пекарь, — произнёс он с холодным спокойствием.

Тот даже не подумал разжимать хватку.