Мы посидели прямо хорошо. Устали все. Но я пил не по-дварфийски сдержанно, поэтому, когда последним затих Торв, я встал, взял с каменного резного столба-светильника лампу и пошёл смотреть достопримечательности.

Двое короткобородых вошли из боковой двери, через которую носили еду, взяли под мышки ближайшего охотника и потащили к выходу. Вообще, норма. У нас постоянно так уносили наработавшихся. И дело не в пиве. Ну, не только. Если уж кого и подозревать в том, что их боженька создал, так это бородачей. Им щедро отсыпали эндорфинов для работы, поэтому они без всяких шуток могли работать до упаду, пока не вырубались прямо на рабочем месте, если работа сидячая. Люди, видимо, сильнее на любознательность заточены. Соцсети для дварфов были бы не просто потоком картинок, а чем-то больше похожим на игры. Или верстаки. Кхар-Гхрим их знает.

Ладно, может, я просто пытаюсь сохранить в себе что-то человеческое. Потому что мне не было так уж прям интересно, что у них на «Глубокой половине».

Я миновал арки, охраняемые здоровенными статуями основателей. Ничего необычного. Лица одинаковые, с несколькими характерными чертами, как в плохом, или, наоборот, очень хорошем аниме.

С безликими носами и глазами под пушистыми бровями резко контрастировали детализированные бороды. Инкрустированные серебряными и золотыми кольцами с самоцветами, бороды подбирались по цвету. Наверняка привозной чёрный камень с «проседью», белыми жилками. Пепельно-седая борода. Искусно вырезанные плетения.

Высотой они были в два моих роста, плюс постамент. Ещё и в руках отлитые из бронзы реплики оружия. С детства Скьель этих штук боялся. И я прошёл мимо них осторожно, как будто боялся разбудить. Успел шмыгнуть за постамент до того, как «носильщики» вернулись, чтобы уволочь в ближайшую общую спальню глухо, сквозь сон, ворчащего Торва. Он здоровый, бедолагам пришлось помучиться.

«Глубокий зал», та часть Великого Зала, которая считалась не то чтобы священной, а просто оставалась больше для своих, запретной не была. Обычно туда гостей ведут, только если попросят. Ну или сами захотят что показать. Применительно к дварфам-охотникам, за которыми нет другой цитадели, примерно никогда. Нет, я мог бы попросить, чтобы мне провели экскурсию, но... не смог преодолеть мучительный стыд. Интересно, это врождённое или всё-таки культурное табу?

«Глубокий зал» меня слегка разочаровал. Эйдскель был явно моложе Медного Горна, да и, учитывая его специфику, дварфов тут было поменьше. Вот у нас на этой половине Великого Зала был настоящий музей. Без шуток, не стыдно показать. С отделкой тут тоже было приемлемо, хотя видно, металла они пожалели. Зато привозной... Назовём это мрамором, но на самом деле это такой тёплый камень, слегка жёлтый, как старая кость... Ладно, не будем про камни, а то это надолго. В общем, скромненько, но со вкусом. Проблема не в этом.

У нас, в Медном Горне, вдоль стен, посередине, друг на друге и на стенах висели вещи, которыми следовало гордиться. А те, что не поместились, размещались в длинных галереях. Какие именно вещи... ну, тут понимать надо.

Вот, например, как отец Скьеля получил звание мастера. Вернее, в нём признали дварфа, «замеченного» Бурдаром, богом всякого мастерства. В общем, он пришёл, сказал, что гравёр. Ему нашли место в общей мастерской по меди, только вот у верстака не было скамьи. Ну, он нашёл камень и сделал себе скамеечку. Стоя. Увлёкся. Все посмотрели и поняли, что это очень хорошо. Принесли ему попроще табуретку, а ту скамью на стену в Великом Зале повесили.

Конечно, у людей и страннее бывает. Вон на «Квадрат Малевича» люди ходят смотреть. Но на самом деле я там был, видел эту изящную резьбу, в которой отец стоял в дверях той крепости, что покинул, а у его ног лежали изрубленные воины с символами Свартскарда. Любит он этот мотив. И потом ещё сцены бегства. Как он потерял сапог. Как Скьель потерял мать. В общем, разные.

Так вот, смотреть было одно удовольствие. Ну реально, есть у дварфов чувство прекрасного.

Поэтому я ожидал тут похожего. Вот только Эйдскель оказался на это бедненьким. Так, десятка полтора «экспонатов» вдоль стен. Правда, вон тёмные провалы галерей, но сомнительно, чтобы было что-то интересное в них. Лучшее обычно тащат сюда, на самое видное место.

Правда, в отличие от нашего Великого Зала, тут у дальней стены, освещаемые роскошными бронзовыми треножниками — наверное, на полведра каждый, совсем горючего желе не жалеют, — виднелись статуи богов.

Статуи у дальней стены были маленькими. Слишком маленькими. У нас тут, знаете ли, над головой не небо, есть некоторые приличия для потолков. Высота зала, скорее всего, была под десять метров. В несколько дварфийских ростов. А статуи богов чуть больше дварфа, даже меньше статуй основателей у входных арок.

А ещё эти статуи были не ожидаемой тонкой работой для тонких ценителей. То есть дварфов. Точнее, кубических ценителей. Ладно. Нет, эти статуи, все, кроме одной, были условностью. В принципе, боги дварфов часто изображались скорее условно. Поскольку, как говорят, они часто меняли внешность. Важны были их атрибуты.

Слева, с самого края, стоял Элгурд. В ногах собака, в руках пастуший посох. Собака была из тех, которых держали во многих цитаделях: массивная, с угрюмой мордой и короткими лапами. Похожа на самих дварфов. Или на питбуля, скрещённого с мастифом. Собака была единственным, что в этой статуе было детальным. Посох скульптор, видимо, никогда не видел, поэтому загогулину просто вытесали из цельного куска красного камня, и он больше напоминал леденец. Лицо Элгурда ограничивалось десятком штрихов: едва обозначена борода, полочка носа, углубления глаз.