По другую сторону от него стоял Бурдар, бог ремесла. Всех ремёсел. Его сделали из светлого камня, почти золотистого, с мягкими искрами внутри, как будто в породе золото. Возможно, так и есть. Надо было его хоть как-то уважить, а то бедняга вообще напоминал прямоугольный столб с грубыми насечками, складывающимися в фигуру. Зато на его постаменте было столько тонкой резьбы, что я даже лампу поднял выше. Там шли узоры, инструменты, переплетения, какие-то крохотные сцены работы в мастерских и механизмы.

Дальше высился Кхар-Гхрим. Про него всё было понятно сразу, даже если бы ты до этого никогда не слышал этого имени в песнях. Бог войны, строя, боевой ярости и того самого тонкого нервного ожидания, когда шаг, и сам знаешь, что надо держать шире, а щит выше, но не получается. И вот сейчас старший на тренировке больно ударит палкой сзади по спине. Кхар-Гхрим почти целиком состоял из массивных боевых сапогов, щита и шлема.

Парадокс того, как дварфы ваяли своих богов, возможно, мог бы стать предметом горячего спора этнографов и отличной темой для пары диссертаций, но я был дварфом и знал, почему так. Потому что дварфы очень серьёзно относились к роду. Поэтому просто не могли выставить во тьму часть из своих богов. Но надо было как-то показать, кто тут главный. А Эйдскель был посвящён только одному из богов. Вернее, одной. Единственной женщине среди божеств. Она стояла в центре. И её статуя была сделана хорошо. Собственно, это был шедевр.

Видра. Богиня знания.

Её статуя была главной не по высоте. Хотя, может, и по высоте тоже, просто в глаза не бросалось. Всё в зале как бы было вокруг неё. Даже Кхар-Гхрим сбоку стоял так, будто только что отошёл в сторону, чтобы уступить ей место.

Одежда — бронза и слюда. Серебро и золото на украшения. Её руки и лицо высекли из очень светлого камня, почти белого, но с тёплым розовым отливом, делающим её руки и тело живыми. Лицо у неё было не юное и не старое. Но с хорошо знакомым и людям, и дварфам выражением. Ну, вот когда ты что-то сделал, и мама смотрит на тебя... Вот так. Или бабушка. Или жена. И ты чувствуешь себя дурак дураком. В принципе, очень удачное впечатление от богини мудрости и знания.

В одной руке она держала раскрытую книгу, огромную, как щит. В другой — стилус. Парадоксально обычный, со скромной резьбой по бронзовой рукояти и тусклым свинцовым навершием.

И, что самое неприятное, глаза у неё были вставлены не из обычного камня. Там были два куска тёмного, почти чёрного хрусталя, в глубине которых дрожал слабый тёплый отблеск пламени треножников. Из-за этого казалось, что она и правда смотрит. Прямо, мать её, в душу.

— Что привело тебя сюда в столь поздний час, охотник? — проскрипел сзади голос.

Не знаю, бывают ли у дварфов инфаркты, но, кажется, я сейчас был на волосок от него. Сердце ухнуло куда-то вниз, и я секунду не мог вдохнуть. Всё это одновременно с тем, что я умудрился слегка подпрыгнуть и развернуться. Это был испуг дварфа: я едва себе по лбу лампой не стукнул, с такой скоростью схватился за пояс, чтобы нащупать оружие. Даже кружки нет!

Передо мной стоял местный старейшина. Седая борода, одной руки нет, в другой несёт изящную штуковину с жар-желе. Умудрился же подкрасться. И лампой не пользуется, видимо, всё тут знает.

Слегка придя в себя от неожиданности, я наконец выдавил что-то про то, что не дождался, у кого спросить, и решил выразить почтение Видре... Но быстро замолк. Однорукий старик не особо слушал. Он не торопясь начал пополнять запас жар-желе в треножниках, ловко орудуя специальной ложкой на длинной витой ручке. Для этого ему приходилось удерживать контейнер культёй.

Мне и в голову не пришло помочь. В нашем мире, если ты плохо справляешься и тебе нужна помощь в простых делах, это хуже, чем опасно. Это стыдно. Странно, что однорукий не вышел «поохотиться» за стены. Впрочем, я только сейчас заметил, что его борода расплетена, чтобы не было понятно, из какого он рода, крепости и местности. Жрец.

— Я знаю, что ты хочешь спросить, — вдруг сказал жрец.

Мммм... Пророчество? Так, стоп. Я слишком много выпил. Он у меня спрашивает вопрос. Какой вопрос? Я открыл рот, но на ум так ничего не пришло и я с лицом сосредоточенного хомяка, которое подсмотрел у профессиональных политиков, затянул.

— Нууу, эээээ...

В общем, даже это было лишнее. Старик просто, как обычный человеческий старик, хотел поболтать. Но он был служителем богини, поэтому и говорил заумно. И, как это часто бывает, когда люди хотят казаться умными, они часто кажутся глупыми.

Мне оставалось лишь терпеливо кивать и слушать то, что он говорит. А он повёл меня к ближайшему экспонату.

Надо сказать, что довольно часто на вот таких, особенно почётных местах у дальней стены, стояли произведения, которые... ну, в общем, дварфийские. Я объясню.

Вот, например, в Медном Горне у дальней стены стоят три скульптуры. На одной — собака поверх Бледного. У нас они там давно шастают. Но это было на заре становления цитадели. В ней было, похоже, несколько десятков дварфов. Бледный нашёл незастроенный проход и проник внутрь. Сумел обойти защиту и добраться до детинца. В котором его встретили псы.