Уль уже командовал.

— Отдохнём, но спать не будем, тут уже недолго осталось. Вдоль озера — тысяч пять шагов. Но можно по прямой, на лодке, там наверняка есть.

Все испуганно замерли. Уль довольно расхохотался.

— Ладно, ладно, заставлять не буду. Только к воде близко не подходите.

Мог бы и не говорить. Мы, дварфы, народ крепкий. Очень крепкий. Крепче, чем люди. И я не шучу ни разу и не утрирую. Никакой магии. Был такой фильм с Брюсом Уиллисом, «Неуязвимый». Странная попытка переосмыслить супергероику. Суть не в этом, а в том, что я потом узнал, что есть реальная мутация у какой-то семьи в Америке, которая делает их кости сильно плотнее обычных. И прочнее. И рожу шире. И плавают они очень плохо — потому что кости тяжёлые, на дно тянут. Я серьёзно подозреваю, у дварфов такая же. Плаваем мы плохо, хотя доставлять основные грузопотоки у нас по подземным рекам. Мы даже селимся вдоль них, как древние славяне. Но сами не так, чтобы особо мореходные. Обычно стараемся обезопасить речку, благо они обычно и так внутри естественной «трубы», вырубаем там узенький карниз и тянем баржи. Наподобие того тоннеля, по которому мы добирались до Эйдскеля от Медного Горна.

Лезть в баржу целиком никому не улыбалось — мало того что не выплыть. В озёрах почти всегда водилось что-то крупное.

Вдоволь понаслаждавшись нашим смущением, Уль дёрнул Хедди и показал, где можно обустроиться. В стене была вырублена странно узкая и низкая лестница, ведущая наверх. Там были лавки и очаг. И отхожее место, что важно — без санитарии у нас тут никак.

Стена, идущая вдоль длинного каменного языка, была сплошь в нишах. А внутри ниш стояли небольшие каменные шкатулки. Паре ниш не хватило, и они стояли у стены, на невысоких, примерно мне по грудь, постаментах. Как почтовые ящики, если бы их делали дварфы. Массивные, покрытые резьбой, и в рунах с картушами. Имена. Кладбище.

Вообще, у нас было принято класть тело в каменный плотный саркофаг. А вот в Гриндмунн-хейме сжигали. Это первый хейм, откуда пошли все остальные, и единственный, у которого часть цитадели была на поверхности. Поэтому у них хватало древесины, чтобы сжигать мёртвых — а сжигать приходилось, поскольку поверхность была заражена какой-то мерзкой магией, от которой мёртвые так и норовили обратиться в какую-то гадость, ожить и попытаться сожрать живых. Или ещё могли вернуться в виде мстительных призраков и преследовать живых. Надо ли говорить, что жить на поверхности никто особо не стремился, хотя все соглашались, что там, в общем, спокойнее и сытнее.

Я подкрутил шторки фонаря, добавляя света, и осветил стену. Ровные и аккуратные ряды рун повествовали о шахтёрской колонии, выбравшей тут когда-то небольшое месторождение нефрита. Не знаю, как называется на человеческом этот камень — он зелёный, в нём много меди и, иногда, золота.

Дело происходило почти двести лет назад. Парням пришлось тяжело. Они добывали пищу в озере, то и дело кто-то тонул. И тоннели, по которым мы прошли, стали безопасны во многом их жертвами. Я молча склонил голову, признавая их заслуги.

Грим показал на отдельную группу рун над тремя нишами, две из которых были открыты.

Мы с Торвом и остальными подошли поближе.

Под довольно грубым барельефом, на котором скорее угадывалось, как несколько десятков дварфов колотят кирками какого-то толстяка, шёл сухой рассказ о том, что одного из шахтёров завалило, и хотя его тело достали, сам отвал нефрита слишком долго лежал недвижим. И, напитавшись его и другими смертями, вдруг обрёл форму и злой разум.

— Голем, — тяжело произнёс вслух жутковатое слово Торв, никогда не боявшийся говорить вслух гадости.

Воспоминание разблокировано — Скьель стоит в узком проходе. Его задача — следить, чтобы голем, вдруг самообразовавшийся на складе рядом с мясником и кожевенником, не вышел в жилые помещения. Тогда всё прошло хорошо — его выманили в тоннель-ловушку и обрушили на него камень. Тварина была тупая. Скьель видел только уже раздавленную кучу хлама — хитин, кости, грибнину.

В надписи говорилось, что тяжёлыми усилиями шахтёрам удалось столкнуть голема в воду. Двое из них сорвались вместе с ним и утонули. Дальше шла сухая просьба тем, кто уничтожит голема, достать их кости и похоронить в этих гробах.

Мы почти синхронно обернулись назад. Осторожно подошли к краю камня. До воды было метра полтора, и мы осторожно, чтобы не погасить свет, наклонились, направив лучи фонарей в воду. Вода была прозрачная — в толще плавали крохотные тонкие рыбки, мерцая светящейся полоской вдоль брюшка, мельтешила какая-то мелочь. Всё дно было подсвечено синеватыми наростами, похожими на кораллы, среди которых выделялся оплетённый дварфийский череп. Да, точно — челюсть реально шире человеческой, даже отсюда видно.

Вдруг вид затмила огромная тень. Свет фонаря выхватил из тьмы гротескно уродливую пародию на лицо. Покрытая гроздьями светящихся мхов и оранжевыми наростами кораллов и рачков, каменная фигура протянула к нам здоровенную лапищу. Это движение заставило его перевернуться, и, нелепо дёргая конечностями, голем упал на дно. Вода поглотила звук, но вибрацию мы почуяли своим дварфийским чутьём.

Сверху выглянул Уль.

— Эй, охотники, — мы посмотрели на него.

Он быстро показал пальцами, чтобы мы сохраняли тишину и не пугали волокит. А потом сказал вслух: