— Не любите Хрейда, — тихо повторил Торв.

Блаженно-глуповатое выражение с его лица будто содрали, как наружный слой грибнины.

Но Сигрун не слушала. Она шагнула вперёд, схватила Грима за руку и заторопилась:

— Расскажите про Уля. Он ведь бросился на Хрейда. Напугал его. Даже ударил перед всеми. Ведь так?

Грим остановился, и Сигрун продолжила, не давая ему обдумать её слова:

— Ведь могло быть так, что Хрейд испугался? Да, он глупый и жадный дварф, ещё и трусливый. Но ведь и Уль...

Грим грубо вырвал руку и пошёл прочь.

— Скажи ты! — Сигрун распахнула глаза и кинулась к Стуру, положив ладони ему на грудь.

Тот осторожно отстранил её, развернулся и ушёл. Поймать Браска она не успела.

Не переставая говорить, она переключилась на меня.

И я застыл.

Смотрит умоляющим взглядом.

Я так давно не видел рядом дварфийку. Честно говоря, я не особо слышал, что она там говорит. Засмотрелся на её лицо. Она не отводила глаз.

Тут меня развернули и подтолкнули.

Торв.

Я зашагал прямо.

Нам было где от неё спрятаться. Перед статуями богов, на полу, перед стоящим у их ног треножником, была выделена узорами зона. Там считалось неприлично разговаривать. Надо было подойти и помолчать.

Дварфы не молились в нашем понимании этого слова. Они точно знали, что их боги уже помогли чем могли, дальше сами. В их песне прощания, в которой обращались к богу войны, так и пелось: «Кхар-Гхрим, смотри, как мы стоим».

Так что постоять перед богами было своеобразной формой медитации. И личного экзамена. Есть что тебе показать или как?

Стур отправился к Драгнуру, остальные, неожиданно, к суровому Кхар-Гхриму. Понятно, почему они выбрали бога битв и оружия. Странно, что Стур не изменил своему горнопроходческому богу.

Торв увязался за мной. Возможно, он бы тоже пошёл к Кхар-Гхриму, как и я, но в этот момент Сигрун рухнула на колени и разревелась. Не так чтобы очень уж сильно. Жалобно, надрывно, но шум, доносящийся из пиршественной «половины» Великого Чертога, надёжно глушил её плач, не привлекая к нашей беседе лишнего внимания.

Плачущая дварфийка — одно из редких явлений, которые могут заставить дварфа ускорить шаг. Вот и мы с Торвом машинально заторопились подальше.

Сигрун, несмотря на рыдания, успевала выдавать внятные реплики:

— Как вы, мужчины, можете быть такими упрямыми? — всхлипнула Сигрун. — Из-за вашей правды матери будут рыдать над телами сыновей, жёны — расплетать бороды мёртвых, а дети — никогда не дождутся, когда отцы вернутся.

Она всхлипнула, но тут же продолжила:

— И это только начало. Не будет караванов — не будет чем красить ткань на платья. Не будет золота на украшения. Придётся самим прясть грубую ткань, перешивать старое...

Она всхлипнула ещё раз, но уже почти сердито:

— Вы задираете бороды друг перед другом, а страдают из-за этого другие!

— Ей следовало остановиться на детях, матерях и жёнах, — сказал Торв. — Дальше уже было лишнее, а так я бы пустил трещину. Почему мы здесь?!

И в самом деле, мы дошли почти до самого угла Великого Чертога. Он был не слишком широк. Всё же потолки не железные, свод нельзя было делать слишком уж большим. Только если это уже естественный свод.

В углу, по левую руку от всех остальных, стоял восьмой. Лицом в угол, показывая не по-дварфийски грубо высеченную каменную спину. Треножника перед ним, разумеется, не было.

Я оглянулся. Остальные тем временем по очереди снимали шлемы, резким движением переворачивали их, гася пламя. Браск, правда, сделал это просто дунув в открытые створки. Потом осторожно поджигали фитили от светильников. Фонари редко гасли, и знать, что ты зажёг огонь в нём от треножника перед статуей любимого бога, было чем-то средним вроде монетки, кинутой в фонтан на удачу, и автографа от любимого учёного. Который ещё и путь освещает.

Для восьмого бога всё было иначе.

И тем не менее я снял шлем.

В ответ на недоумевающий взгляд Торва объяснил:

— Чешется!

Чесался мой здоровенный рубец на башке. Тот самый, от травмы, после которой у Скьеля всё кончилось. А у меня началось.

И тут я вспомнил свои первые часы. Мне было не очень хорошо, и я приходил в себя время от времени. Меня поили особым пивом, помогающим восстановлению и успокаивающим, а потом я вырубался снова. Я плохо понимал, что происходит и что говорит отец Скьеля. Он тогда был рядом.

Только сейчас я понял, сколько сил и средств он потратил, чтобы доставить своего сына сначала сюда, в Фейтхолл, потом сквозь Черную Скалу до священной для дварфов Семидесятидвухвратной цитадели, к оракулу богов, а потом обратно домой.