Шрифт:
— Да, преподобнейший, — кивнул Ворон.
— Хорошо. Тогда прими порученное.
Ворон подскочил к Вестнику и уселся на запястье. А затем клюнул его в ладонь, тряхнул головой и проглотил сияющий огонек.
Йегуда-Лейб пришел в ужас.
— Нет! — закричал он.
Темный Вестник вздрогнул, словно забыл, что мальчик вообще здесь.
— Нет!
Йегуда-Лейб бросился к ворону, но тот сердито каркнул и взлетел с руки Вестника.
— Вернись! — крикнул Йегуда-Лейб, но ворон, рассекая воздух мощными крыльями, уже поднялся высоко в небо.
Тусклый огонек стремительно уносился в ночь.
Только не это!
И Йегуда-Лейб бросился в погоню.
— Погоди, — позвал Темный Вестник.
Поздно. Густой таинственный лес поглотил мальчика, топот ног затих.
Тихо на дороге.
Темный Вестник тяжело вздохнул. Он устал, он ужасно устал.
Собирался ведь сегодня быть в Жабинске. Один свободный день, один день, чтобы неузнанным побродить среди людей, поучаствовать в праздновании, не слышать, как проклинают само его существование, — разве он слишком многого хочет?
И в довершение всего, он потерял свое орудие.
Доверить свет души Авимелеха простому бесу было опасно, да и неразумно, пожалуй, но огонек должен попасть в Дальний Край, в обитель Смерти, а без ложки трудно ручаться за его сохранность.
Он мог бы и сам отнести огонек, это правда. Но путь так долог, а сил не осталось вовсе. Да и рисковать не хочется — он непременно должен попасть в Жабинск на свадьбу.
Увы, одной задержки не избежать. Кажется, он понял, где мог обронить ложку.
Значит, придется идти обратно. Возвращаться в Тупик.
Блюма раньше не знала, как устаешь от горя. Толпа гостей и соседей потянулась к двери, и все силы хозяев, кажется, утекли туда же.
Недоеденная еда осталась на столах в передней комнате. Свечи догорали и коптили.
Родители, вздыхая, медленно поднялись наверх.
Никто не разговаривал, не выпекал хлеб, в доме вообще ничего не делалось. Казалось, в такой день только и остается, что сидеть и ждать, пока не выветрится запах смерти.
На это требовалось время.
Но дело было не только в усталости — тяжело навалилась тоска. Сил не было ни на что.
Блюма решила скоротать время за чтением и в сумерках свалилась с книгой на незастеленную постель, но сосредоточиться не получалось, так что она просто лежала.
Время от времени кто-нибудь начинал шевелиться. Когда наступило время ужина, мать спустилась и собрала остатки еды. Отец то и дело тихонько всхлипывал.
Блюма задремала. Спать — только это и имеет смысл…
Она открыла глаза. Сколько прошло времени?
Фитилек догорал в луже воска, за окном было темно. В соседней спальне тихонько похрапывали мама и папа.
А наверху, на чердаке — никого.
Ее бабушки больше нет.
Бобеле умерла.
Прежние времена не вернутся.
Блюма спать не собиралась, просто прилегла, в одежде и даже в ботинках, поверх одеяла. Но теперь она была не в состоянии вылезти из постели, не могла себя заставить хотя бы переодеться в ночную рубашку.
Горе и тоска выедали ей мозг, как две голодные птицы. Хорошо бы снова заснуть, но тоска перевешивала усталость.
Время шло. Время тянулось. Медленно тянулось время. Она уже начала задремывать — и тут тишину нарушил знакомый звук. Это открылась входная дверь.
Не успев вспомнить, отчего так тяжело у нее на сердце, Блюма вскочила на ноги.
Бабушка вернулась!
Конечно же, она ошиблась. У самых разных мертвецов есть нечто общее — они никогда не возвращаются.
И все же кто-то вернулся. Кто-то в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.
Как водится, темное лицо было полускрыто — то ли в складках шали, то ли под полями шляпы, — но Блюма выскочила на лестницу как раз в тот момент, когда на поднимающуюся фигуру упал лунный свет.
Она увидела лицо. Увидела очень ясно.
И похолодела от ужаса.
Второго такого лица в целом свете не сыщешь.
— Ты, — сказала Вестница смерти.
И Блюма побежала.
Хоть Смерть и устала, она еще на многое была способна.
Бочонок с водой: с него все и началось. Долгие годы он спокойно стоял на своем месте в углу и даже ни разу не покачнулся. Пока Блюма не побежала.
Бочонок вдруг наклонился и опрокинулся, вода залила пол, и, если бы девочка не заснула в ботинках, то наверняка бы поскользнулась и сломала себе шею.