Шрифт:
— Ох, я охотно выслушаю подробности, когда вернусь домой.
Вокруг них трудились гоблины, они разбирали огромный шатер Азазеля, укладывали шесты и полотнища на телеги и сани.
Вестник внезапно сообразил, что уже очень поздно. Неужели он проспал свадьбу?
— Но, преподобнейший… — прошипел Велиал.
— На сегодня все, — объявил Темный Вестник и заковылял к железным воротам кладбища.
Было ясно: Жабинск нынче не празднует. Улицы почти пусты, а если кто и попадается навстречу, то с унылой и скорбной физиономией.
Сколько же времени прошло? Неужели он проспал не одну ночь, а целых две? Или даже больше?
Впрочем, дело явно не в том, что свадьбу отгуляли и забыли. Что-то случилось — что-то серьезное. Ужасное.
Но что?
Сгущались сумерки; Темный Вестник вышел на широкую пустую дорогу, где стоял дом Ребе. Вчерашний снег был утоптан множеством ног, но слухи о страшных солдатах разнеслись по городу, и евреи Жабинска попрятались по углам, опасаясь погрома.
Крутом было пустынно.
В раскалывающейся голове зашевелились воспоминания. Прошлой ночью с ним что-то произошло. Здесь, в Жабинске.
Ладони, отбивающие ритм… Ноги, пританцовывающие в такт хлопкам…
Что же это было?
Со вздохом Вестник сунул руки в глубокие карманы черного одеяния.
Пусто.
Что бы ни случилось, ему нужно вернуть свое орудие, непременно. И так уже слишком много времени потеряно.
Темный Вестник прошел мимо приоткрытой стеклянной двери в большую лавку. Он терпеть не мог таких вещей — распахнутых дверей, выдвинутых стульев, догорающих свечей в опустевших комнатах, поэтому подошел, схватился за холодную ручку двери и потянул.
Слабо звякнул дверной колокольчик, дверь со стуком закрылась.
— Прости, пожалуйста! — произнес голос у него за спиной. Пришлось обернуться.
На другой стороне улицы стоял в дверях молодой хасид; из дома на дорогу лился мягкий свет.
— Прости, что беспокою, — сказал он, — но нам нужен десятый человек для миньяна.
Снег становился все гуще, и Темный Вестник с нарастающим ужасом начал припоминать.
— Псалмы, — пояснил хасид и показал на окно наверху. — Молимся за Ребе.
И как молния сквозь снежный буран, в голове вспыхнули картины.
Ребе. Его доброта. Его дружелюбие.
А потом он упал.
По его вине.
— Помолишься с нами? — спросил хасид.
— Конечно, — отозвался Темный Вестник. — Конечно. Веди.
Кружной путь
Лилит была недовольна.
Лилины сгрудились вокруг израненной сестры — вылизывали, мурлыкали, утешали, но Лилит стояла поодаль, глядя в глубину леса, простиравшегося между Тупиком и Жабинском.
Она была страшно недовольна.
Из самой сердцевины кошачьего клубка появилась седая старуха, подошла к Лилит и спросила:
— Начнем войну?
— Что-то нужно делать, — вздохнула Лилит. — Позволить Думе так обращаться с одной из наших сестер и ничего не предпринять в ответ…
Еще одна сестра оторвалась от сгрудившихся в снегу кошек.
— Придется преподать ему урок.
— Да уж, придется, — согласилась Лилит.
— Глупо воевать с Думой, — возразила третья сестра. — С таким же успехом можно сплетничать с Велиалом или торговаться с Маммоном.
— Да, это непросто, — сказала Лилит, — а может, и глупо. Но врага лучше всего бить его же оружием. Действует сильнее.
— Его имя означает молчание, — заметила первая сестра. — А какое у молчания оружие?
— Речь о войне, — пояснила другая. — Оружие Думы — война.
— Вот именно. И он им превосходно владеет, — сказала Лилит.
— Если бы мы заполучили Рохл в Жабинске…
— Надо было забрать Блюму, — прошипела одна из серых сестер, — когда была возможность.
— Не исключено, что она нам еще сослужит службу, — тихо сказала Лилит.
— И как же?
Лилит помолчала. Потом повернулась к остальным кошкам и окликнула:
— Сестра!
Кошачья группка раздалась, явив лежащую на снегу заплаканную женщину в разодранном сером платье, всю в синяках и ссадинах и с переломанной ногой.
— Да? — отозвалась она.
— Как ты думаешь, зачем им понадобилась Блюма?
Раненая сестра села, морщась от боли.
— Точно не знаю. Один из них говорил о каком-то важном орудии.
Глаза у Лилит сузились.
— Орудии?