Шрифт:
Он глянул на одну из таких узловатых петель — и волосы у него встали дыбом.
Глаза повешенного были открыты. И смотрели прямо на него.
Йегуде-Лейбу захотелось развернуться и убежать, но рядом была Блюма, которая решительно и храбро шагала вперед.
Он опустил голову и толкнул коляску.
Мертвецы висели так густо, что при каждом шаге приходилось раздвигать костлявые тела. Сюда не проникали ни метель, ни даже свет звезд.
Костлявые пальцы висельников с облезшей кожей судорожно сжимались и разжимались.
Надо повернуть назад. Слишком долго это тянется.
Но у него была хотя бы холодная ручка коляски — как напоминание, что внешний мир существует, что он не всю жизнь провел в лесу висельников. У Блюмы даже такого напоминания не было.
И тут Йегуда-Лейб с ужасом понял, что Блюмы не видно.
Куда она подевалась? Нужно позвать ее, убедиться, что она здесь, рядом.
— Блюма? — прошептал он.
Висельники насторожили уши.
Маммон шикнул на него из коляски, и Йегуда-Лейб вспомнил предупреждение.
Нужно хранить молчание.
Целую вечность он толкал и толкал коляску через дебри свисающих тел, — но вот наконец впереди забрезжил просвет.
Конец леса.
Всего один висельник теперь оставался между ним и Мертвым городом, оборванец, одни кости, черная солдатская шинель изрешечена множеством пуль. В застывшей навеки улыбке поблескивает золотой зуб.
Но что-то было не так. Все глухо затихло.
Блюмы здесь нет. Где же она?
Йегуда-Лейб испуганно обернулся.
Если раньше единственным признаком жизни в этом лесу были колыхавшиеся тела повешенных, которые он задевал, то сейчас и они замерли.
Где же она? Где Блюма?
Маммон в коляске шепотом предупредил:
— Тсс…
Йегуду-Лейба охватила паника. Она сбилась с дороги? Повернула назад? Поймалась в одну из пустых веревочных петель?
— Блюма! — крикнул он. — Блюма!
В тишине ночи его крик раскатился как пушечный выстрел.
Блюма!
Блюма!
Блюма!
Йегуда-Лейб услыхал удрученный вздох Маммона.
Медленно-медленно все до единого мертвые тела развернулись в петлях. Глаза всех повешенных уставились прямо на них.
Долгая и страшная тишина.
И тут из гущи висельников вынырнула перепуганная, ничего не понимающая Блюма.
Йегуда-Лейб повернулся к Мертвому городу и бросился туда со всех ног, Блюма за ним. Они бежали не останавливаясь до первых домов на окраине. Только тут Йегуда-Лейб обернулся — и похолодел.
Последнего повешенного — того солдата с золотым зубом, в изрешеченной пулями шинели — нигде не было видно.
— Говорил же я тебе — ни звука, — голос Маммона был хриплым и сердитым.
— Говорил, — согласился Йегуда-Лейб.
— И что ты сделал? Заорал во весь голос!
— Заорал.
— Похоже, мне придется пересмотреть наше соглашение.
Коляска завизжала — Йегуда-Лейб резко остановился посреди заснеженной улицы. Он бросил на Маммона испепеляющий взгляд:
— Не надо мне угрожать.
— Как я могу брать в партнеры того, кто отказывается подчиняться? — возмутился Маммон.
— Это и есть партнерство, — возразил Йегуда-Лейб. — Ты сам сказал в Жабинске, что рискуешь, даже помогая нам попасть в Дальний Край, так что теперь нет смысла идти на попятный. Ты просто пытаешься меня запугать.
— Я поверить не могу, — вздохнул Маммон, — что ты способен на такую неосторожность, такую идиотскую ошибку.
— Это не ошибка.
Йегуда-Лейб и Маммон замолчали: это были первые слова Блюмы с тех пор, как они выбрались из Висельниц.
— Это не ошибка, — повторила она. — Я сбилась с дороги, повернула назад. Если бы я не услышала, как Йегуда-Лейб меня зовет…
Маммон вздохнул:
— Тебе невероятно повезло, девочка.
Блюма стиснула зубы так, что чужие, бесформенные губы побелели.
— Спасибо, — сказала она Йегуде-Лейбу.
— Нужно двигаться, — бросил Маммон. — Если кто пронюхает, что вы тут…
Йегуда-Лейб развернул коляску и покатил.
Теперь он мог рассмотреть останки Мертвого города.
Бесформенные остовы сгоревших домишек на окраине быстро сменились высокими многоквартирными домами. Двери стояли нараспашку. Ровные ряды окон зияли черными провалами — не сияющие стеклянные глаза, но рты с острыми осколками зубов. Высоко натянутые бельевые веревки провисли под тяжестью белья, которое ветер и снег давным-давно превратили в лохмотья. Мусор беспорядочно летал по улицам и комнатам. Вокруг никого не было. Ни людей, ни лошадей, ни даже крыс. Никого.