В более фешенебельной части города картина изменилась. Дома были затейливо изукрашены, но виноградные лозы и цветы, вырезанные в камне, стерлись и словно завяли, мрамор почернел от сажи. Сквозь разбитые эркеры виднелись некогда роскошные гостиные: диваны и кресла выпотрошены, слой красок на картинах стерт до основания.

Теперь приходилось идти очень осторожно, лавировать, пробираясь через заторы сломанных экипажей, двуколок и телег, запрудивших улицу.

Они добрались до запущенного парка. Нестриженая трава торчала из-под толстого слоя снега, как щетина на бледном лице покойника. На заброшенных прилавках просторного рынка были навалены груды гнилых, промерзших овощей.

Холодный ветер длинными ледяными пальцами лез Йегуде-Лейбу за воротник.

Вскоре они вышли к широкой замерзшей реке, перерезавшей Мертвый город словно шрам, и перебрались на другой берег по полуразрушенному мосту, нависшему над самой водой. Корабли бросили якорь, да так и вмерзли в лед, и их неестественно наклоненные мачты напоминали Блюме тянущиеся из-подо льда пальцы.

Они поднялись по извилистой тропе уже до середины крутого холма в самом центре города, когда Блюма обернулась — еще раз поглядеть на мачты, убедиться, что они все же деревянные и не шевелятся, — и обмерла от страха.

Кто-то несся по дороге.

— Ничего страшного, — успокоил ее Маммон. — Это всего лишь гоблин.

— Всего лишь гоблин? — прошептала Блюма.

Маммон ухмыльнулся:

— Детка, в Мертвом городе есть много чего пострашнее маленьких гоблинов.

Это прозвучало не слишком утешительно.

— Может, пойдем побыстрее? — Блюма нащупала холодную ложку в кармане юбки — просто чтобы убедиться, что та на месте.

Наверху на холме, казалось, была самая старая часть Мертвого города. Ни домов, ни лавок — лишь руины из побуревшего камня.

Йегуде-Лейбу с трудом удалось вкатить коляску по крутой осыпающейся лестнице, ведущей во внутренний двор — жуткий, безмолвный, заваленный снегом.

— Почти пришли, — Маммон показал узловатым пальцем на большущую кучу щебня в центре двора. — Нам сюда.

— Куда?

Запыхавшийся Йегуда-Лейб не мог понять: как тут двигаться дальше?

— Сюда.

Йегуда-Лейб ожидал, что внутри этой груды камней будет темно, как в могиле, но там непонятным образом оказалось светло — впервые в Мертвом городе. Теплый мерцающий свет был похож на пламя свечей, но не было ни свечей, ни фонаря, ни очага. Лишь пустой дверной проем, ведущий в никуда. И каменная стена за ним.

— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.

— Вход, — ответил Маммон.

— Куда? Тут же ничего нет!

Йегуде-Лейбу вдруг показалось, что все эта затея была отвлекающим маневром, а то и попыткой заманить их в ловушку, взять тепленькими.

— Что случилось с твоими зоркими глазами? — хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб покачал головой:

— Ничего не вижу.

— Подсказать? — предложил Маммон.

Казалось, Йегуда-Лейб сейчас его задушит.

Но здравый рассудок победил.

— Подскажи, пожалуйста, — попросила Блюма.

— С той стороны, — сказал Маммон.

Йегуда-Лейб с трудом прокатил коляску по неровному полу на другую сторону дверного проема.

И все стало ясно.

— Ну вот видишь, — сказал Маммон.

Дверь вела в большой натопленный зал, где при свете свечей склонились над толстыми фолиантами старики-мертвецы.

— Что это? — прошептала Блюма.

— Ешива Данталиона, — пояснил Маммон.

И, легко выскочив из коляски, первым вошел внутрь.

Йегуда-Лейб никогда не был в настоящей ешиве, но много раз видел дома, в Тупике, как мужчины учатся в хедере. И сразу понял: здесь что-то не то.

— Почему так тихо?

Блюма остановилась, прислушалась.

И правда. Только скрипят длинные деревянные скамьи да шелестят страницы. Седобородые старцы сидят плечом к плечу, их много, но никто не обращается к соседу с вопросом, не уточняет толкования, не затевает спор.

— Надо же, — воскликнула Блюма, — они учатся каждый сам по себе!

— А как же иначе? — отозвался Маммон.

— У нас люди учатся все вместе, — сказала Блюма, — помогая друг другу.

Маммон хмыкнул:

— Ну а здесь не так.

— А почему? — спросил Йегуда-Лейб.

— Мертвые приходят к Данталиону лишь по одной причине — в поисках тайны. А тайны не для того, чтоб ими делиться.

— Но как они могут быть уверены, что правильно поняли прочитанное? — спросила Блюма.

— Никак, — усмехнулся Маммон. — И это прелестно.

Блюме это вовсе не показалось прелестным. Скорее печальным. Больно уж одинокими выглядели все эти люди.