Шрифт:
Вскоре поползли слухи: может, это еще один праведный Ребе из далекого города? Может, сам пророк Элиягу пришел молить о выздоровлении их Ребе?
Снова пришел вечер. Все больше и больше хасидов собиралось на молитву рядом с незнакомцем, их молитвы обвивались вокруг его псалмов словно плющ вокруг шпалеры, и так горячо они молились, что не сразу даже заметили, что Ребе шевельнулся на постели.
По толпе прокатился радостный шепоток, оторвав хасидов от молитвы.
Только темный незнакомец продолжал выпевать псалмы — пока не поднял голову и не увидел, что Ребе открыл глаза и смотрит прямо на него.
Ребе медленно поднял руку и направил на него корявый палец.
— Тебе не здесь нужно быть.
Все повернулись к незнакомцу; у того из глаз брызнули слезы.
— Нет, — сказал Ребе. — Ты забыл свой долг. Они уже пробрались внутрь. Тебе пора идти.
Незнакомец хотел было возразить, но раньше, чем ему удалось что-то сказать, Ребе сел в постели и со всей силы прокричал:
— Уходи!
И тут же рухнул на подушки.
Хасиды в ужасе кинулись к постели Ребе.
В суматохе никто не заметил, что темный незнакомец, не сделав ни шагу, исчез.
Ребе был мертв.
Гилгул
Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.
Ты останавливаешься, чтобы блаженно погреться в солнечных лучах, вдыхаешь нежный запах травы, и тебе отчаянно хочется пройтись по ней босиком. Ты наклоняешься расшнуровать ботинки, как это делали все, кто пришел сюда до тебя, и будут делать все, кто придет после. Трава под ногами теплая, земля мягкая, податливая. Тихо, слышен лишь легкий шелест ветерка.
Ты сейчас один, хотя одновременно с тобой сюда вошли сотни, тысячи людей. Даже Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени, вошедшие в одну и ту же дверь в одно и то же время, оказались тут порознь.
Так уж устроена смерть.
Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.
Девочка-без-имени сбросила ботинки, стянула чулки, сделала пару шагов по траве и глубоко вздохнула.
Казалось, она целую вечность не видела солнца.
Ей очень хотелось прислониться к теплой стене, чтобы солнечные лучи струились по телу, припекали ее к камню.
Но картина была чересчур уж умиротворяющей. Не за этим она сюда пришла, и негоже отдыхать, пока дело не сделано. Нужно или вернуть себе имя и лицо, или полностью отказаться от себя.
И еще минуту назад она точно знала, что выберет.
Со всех сторон возвышались знакомые пестрые стены из надгробий, имена и даты на них стерлись за давностью лет.
Проход был совсем узкий, Девочка-без-имени могла вытянуть руки и коснуться камня кончиками пальцев, но, несмотря на бесконечную высоту каменных стен, солнце всегда стояло прямо над головой — теней не было.
Еще больше ее удивила первая же развилка.
Перед ней были две совершенно одинаковые тропинки, теплые и солнечные. По какой пойти?
Она заглянула в правый проход, потом в левый — те же повороты и ответвления, та же густая зеленая трава, тот же золотистый солнечный свет.
Девочка-без-имени задумчиво кусала губы.
Как же выбрать?
Йегуда-Лейб сбросил башмаки, стянул носки, сделал пару шагов по траве и глубоко вздохнул.
Казалось, он не видел солнца целую вечность.
Ему очень хотелось лежать на траве и греться в солнечных лучах, пока трава не прорастет сквозь него, а сам он не сольется с мягкой землей.
Но где-то здесь Ангел Смерти удерживает отца, и Йегуде-Лейбу не успокоиться, пока он не заберет его обратно.
И мальчик зашагал между высокими стенами; он шел вперед, пока не дошел до первой развилки.
Он долго смотрел на одну тропинку, потом на другую. Никакой разницы.
Как же выбрать?
Вздохнув, он сунул руки в карманы.
Что это там? Что-то холодное, железное…
Йегуда-Лейб покрутил монету в пальцах: странная какая — тяжелая, тусклая, потертая. На одной стороне — открытый глаз, на другой — закрытый.
Он вспомнил, как давным-давно — совсем недавно — повстречал Темного Вестника у перевоза в Тупике. Вспомнил, как по доброй воле взял из его рук эту монету.
Знай он тогда то, что знает сейчас, провел бы незнакомца в местечко? Отпустил бы с миром?
Он сердито сжал монету в кулаке.
И почувствовал, как в крепко сжатой ладони что-то шевелится.