— Ужасно? Разве ужасно получить свое?

— Бывает и так, — печально улыбнулась Смерть.

— Не подходи! — воскликнул Йегуда-Лейб, подняв руку с кинжалом. — Я тебе не дамся!

Ангел усмехнулся.

— Нет, твое время не пришло. Мне ничего от тебя не нужно, просто верни мое орудие.

Йегуда-Лейб нахмурил брови.

— Зачем? Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь показать тебе, что осталось от твоего отца. Хочешь увидеть?

Йегуда-Лейб медленно кивнул.

— Договорились, — сказал Ангел Смерти. — Тогда отдай мне мой кинжал.

Йегуда-Лейб осторожно, двумя пальцами, взял кинжал за клинок и рукоятью вперед протянул Ангелу.

— Вот и хорошо.

Лавируя между мерцающими огоньками на полу, Ангел быстро подошел к Йегуде-Лейбу и склонился над столом.

— Что ты делаешь? — спросил Йегуда-Лейб.

— Возвращаю твоего отца.

Острием кинжала Ангел Смерти отскреб от стола комочек застывшего воска и протянул Йегуде-Лейбу.

— Ты хотел получить своего отца — вот он.

Бесформенный комочек казался совершенно обычным: перламутрово-белый, прохладный на ощупь. Внутри застрял прогоревший остаток фитиля, и у Йегуды-Лейба мелькнула мысль слепить новую крошечную свечку, но и фитиля, и воска осталось безнадежно мало.

Свечка догорела.

— Притворяешься спокойным? — спросил Ангел Смерти.

Йегуда-Лейб стиснул зубы. Это всего лишь воск.

— Я так и предполагал. Но зачем огарку пропадать? Пойдем.

И Ангел Смерти провел Йегуду-Лейба сквозь море огня к очагу, где полыхало пламя под огромным котлом с растопленным воском.

Он ловко выковырял острием фитиль из затвердевшего комочка воска на ладони Йегуды-Лейба, затем отложил кинжал, снова вытащил бутылочку, вынул пробку и выманил угасающий огонек наружу, прямо на остаток фитиля, зажатый между пальцами.

— Вот и все.

И Ангел Смерти, наклонившись, выпустил из рук тлеющий фитиль, и тот медленно опустился вниз, в неугасимый огонь.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказал Ангел.

Йегуда-Лейб тяжко вздохнул.

— Теперь ты, — сказал Ангел.

— Что я?

— В каждой живой душе есть две половины, — пояснил Ангел. — Одна половина блуждает по свету, и это моя работа — ее вернуть. Но вторую половину, которая остается здесь, с нами, — Ангел кивнул на кусочек воска в руке мальчика, а затем на древний котел, — тоже нужно вернуть.

Йегуда-Лейб смотрел через прозрачный воск на щербатое дно котла.

— Теперь ты, — повторил Ангел.

— И что будет? — спросил Йегуда-Лейб.

— Я не единственный Вестник, приходящий в это место, — ответил Ангел. — Другие тоже по многу раз в день проходят через эту дверь, они приносят новые, только что скрученные фитили, чтобы обмакнуть их в воск, и стоит новым свечкам остыть и высохнуть, как их зажигают от огня в очаге и выпускают в окно.

Йегуда-Лейб поглядел на окно рядом с очагом. Живым глазом он видел ярко-голубое небо, залитое солнцем. Глазом Смерти он видел бескрайнее ночное небо, усеянное не звездами, а мерцающими свечами.

— Ну вот, — сказал Ангел. — Теперь ты.

И вытянув руку, Йегуда-Лейб бросил комочек воска в котел.

— Покуда мы снова не встретимся, — пробормотал он дрогнувшим голосом.

И на этом все могло бы закончиться.

Но когда воск начал таять, пламя в очаге вспыхнуло и бросило яркий отсвет под широкополую черную шляпу Ангела Смерти.

И Йегуда-Лейб в первый раз увидел его лицо.

— Пойдем, — сказала Смерть Блюме. — Я тебе покажу.

Лавируя между мисками с супом, она быстро подошла к котлу над очагом.

— Подай мне, пожалуйста, миску с бабушкиным супом.

Блюма осторожно поднесла Смерти, стоявшей у очага, миску с остывшим супом.

— Вот.

Смерть благоговейно приняла миску и вылила остатки супа в котел. Затем острым краем ложки, которая непонятно откуда взялась у нее в руках, выскребла из миски все до капли, а напоследок опустила ложку в котел и хорошенько помешала.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказала Смерть и добавила пустую миску к стопке у очага.

— Прощай, бобеле, — сказала Блюма. — Твоя мама просила передать, что она по тебе тоскует.

Смерть положила ложку на стол, огонь в очаге вспыхнул. И в отсвете пламени Блюма вновь увидела то, что когда-то заставило ее пуститься в бегство.

Лицо Смерти.

Это, конечно же, было ее собственное лицо — морщинистое и дряблое, с седыми, тонкими как паутинка волосами, но темно-серые глаза и острые скулы не узнать невозможно.