— Мотке? — поразилась Блюма.

— Привет! — помахал тот.

И Йегуда-Лейб внезапно понял, где они.

За сутулой спиной улыбающегося Мотке видна была быстрая река и лодка, за ними — раскисшая дорога, ведущая в Тупик, и еще дальше — первые покосившиеся домишки местечка.

— Блюма! — воскликнул Йегуда-Лейб.

Но измученная, голодная и счастливая, она уже и сама поняла.

— Вижу.

— Сдается мне, что вы хотите на другую сторону, — сказал Мотке.

— Да, — кивнула Блюма, а Йегуда-Лейб добавил: — Пожалуйста.

Мотке улыбнулся еще шире.

— С превеликим удовольствием.

Ноги подкашивались, но Йегуда-Лейб заставил себя встать.

— Прежде чем мы отправимся, — сказал Мотке, — должен предупредить вас об одном неприятном обстоятельстве: чтобы я мог вернуть вас из того места, куда вы ушли, вы должны мне заплатить.

— Погоди, — сказала Блюма, — но разве тебе не платит община Тупика?

— Боюсь, это совсем другая переправа, — виновато поморщился Мотке.

Йегуда-Лейб и Блюма принялись шарить по карманам в поисках чего-нибудь ценного, но Мотке остановил их.

— Мне нравится ваше рвение, и все же долгий опыт позволяет мне вернее определять ценность вещи, чем ее владельцу. Позволите?

— Конечно, — сказал Йегуда-Лейб.

Мотке действовал быстро и решительно, его заскорузлые, мозолистые руки тщательно обхлопали плечи, локти и запястья Йегуды-Лейба, дотронулись до головы, прошлись по груди.

Минуту спустя Мотке принял решение.

— Стой спокойно, — скомандовал он и, слегка надавив на лоб, запустил два ловких пальца в глазницу, где когда-то был правый глаз, и вытащил вращавшуюся там старую монету.

В голову хлынул холодный воздух.

Монета в ладони Мотке подрагивала и билась, словно вытащенная из воды рыбка.

— Твой перевоз оплачен, — объявил Мотке.

С Блюмой, однако, дело обстояло сложнее.

Мотке проверял снова и снова — и с каждым разом все больше хмурился.

— Ой-ой-ой, — сказал он, — у тебя слишком мало того, что не было бы частью тебя.

Этим можно было бы гордиться, подумала Блюма, но сейчас она просто испугалась, что не удастся вернуться домой.

— Может, хоть что-то?

Они немного поторговались по поводу единственного оказавшегося у нее постороннего предмета: Блюма совсем забыла о вырванном из Данталиона листе, который она засунула в карман. Мотке заинтересовался, внимательно проглядел, зачитал вслух отрывок («проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть…»), но все же объяснил, что не может принять в уплату за перевоз краденое.

Безнадега!

— А может, мы переправимся и принесем тебе плату? — предложил Йегуда-Лейб. — Наверняка в Тупике мы что-нибудь найдем.

— В долг не могу, — покачал головой Мотке.

— А если я переправлюсь и вернусь с платой за нее?

Мотке снова покачал головой:

— Я очень рад вас видеть, но еще больше буду рад, если мне не придется видеть вас снова. Это непросто — перейти на другую сторону и вернуться.

— Но что же делать? — расстроился Йегуда-Лейб.

— Нельзя пересечь границу, не заплатив за перевоз, — сказал Мотке. — Правила очень древние и очень строгие.

— Ну пожалуйста! — взмолилась Блюма. — Я хочу заплатить. Я хочу попасть на ту сторону. Что я могу отдать?

Мотке с опечаленным видом пожал плечами.

Обоих охватила паника; вокруг тяжело падали капли талой воды. Что делать?

— Ну что ж, — помолчав, сказал Мотке, — плата внесена, и я должен переправить своего пассажира.

— Подожди! — воскликнула Блюма.

— Нет! — крикнул Йегуда-Лейб.

— Я все понимаю, — сказал Мотке, — но без платы…

И снова пожал плечами — мол, что тут поделаешь. Повисло молчание.

Йегуда-Лейб стал судорожно разматывать шарф.

— Вот. Это правда ценная вещь. Возьми.

— Не надо! — крикнула Блюма. — Зачем ты…

— Перестань, — отмахнулся Йегуда-Лейб.

Мотке бережно взял в руки шарф.

— О, это очень высокая цена, — сказал он.

Йегуда-Лейб собирался перечислить достоинства шарфа: как мать связала шарф, чтобы сыну было тепло, как шарф помог спастись, как пропитался кровью его отца, как вернулся к нему в невероятных обстоятельствах и как согревал и оберегал на пути к Смерти и обратно. Но Мотке, похоже, не нуждался в пояснениях.

— Ты уверен? — переспросил он.