Шрифт:
Однако в ту ночь Исеру приснился сон, который навсегда изменил его планы.
Во сне он сидел в синагоге в Тупике и лихорадочно читал молитвенник, в котором вместо страниц были сухие осенние листья.
И тут он услышал голос. Рядом с ним сидел Ребе, хотя еще минуту назад никого тут не было.
Исер никогда не видел Ребе, но образ старика в его сне был удивительно достоверным — каждая морщинка и каждый волосок на своем месте.
Ребе посетовал, что им так и не довелось встретиться, — он уверен, что, став одним из его хасидов, Исер много бы ему дал.
Исер горячо запротестовал: это бы он много получил, а вовсе не Ребе!
Но Ребе его перебил. Очень важно понимать, сказал он, что не только хасид обогащается мудростью, учась у своего Ребе, но сам Ребе обогащается еще больше. Ведь хасид доверяет Ребе частицу своей души для хранения и просвещения, и эти осколки душ и дают Ребе его силу. У Исера прекрасная и достойная душа, и тому Ребе, которому он ее доверит, очень повезет.
Исер страшно удивился, он никогда не думал о том, чтобы стать учеником другого Ребе. Но Жабинский Ребе настаивал: это его долг и его судьба.
Перед глазами Исера проплыла череда воображаемых мудрецов — седобородых, в черных сюртуках и с вьющимися пейсами. Как же узнать, за кем из них последовать?
Тут Жабинский Ребе улыбнулся и накинул на голову талес. Почему-то все это время у него на голове была меховая шапка Моше-Давида, которую Йегуда-Лейб втоптал в грязь и безнадежно испортил.
— Первый же человек, кто бы это ни был, который скажет тебе слова «все и ничего», будет твоим Ребе.
— Все и ничего, — повторил Исер.
Жабинский Ребе кивнул.
— Кто бы это ни был.
Зашумел ветер, и Исер увидел, как рассыпаются и разлетаются осенние листья из молитвенника.
Когда он поднял глаза, Ребе рядом уже не было.
И с этим Исер проснулся.
Занималось утро.
Быстро и бесшумно он выбрался из дому и направился мимо кладбища прямиком в лес.
К тому времени, как Исер добрался до Жабинска, он уже позабыл про свой сон. В городе толпился народ: тут оставалось множество хасидов, прибывших на свадьбу Рохл, внучки Ребе, и еще больше людей собралось, когда пришла весть о кончине Ребе.
Тем страннее ему показалось встретить на окраине Жабинска молодую девушку в дорожной одежде, которая вглядывалась в лес за его спиной.
— Добрый день, — окликнула она Исера. — Ты из Тупика?
— Да, — кивнул тот.
— А что там дальше?
— Ничего, — пожал плечами Исер. — За ним — ничего.
— Так не бывает, — покачала головой девушка.
— Бывает, — сказал Исер. — Там река и перевоз, но на другом берегу нет дороги, одни болота.
— Очень жаль, — огорченно вздохнула девушка.
— Почему? — спросил Исер.
— Жаль, что жабинцы никогда в ту сторону не ходят.
— Ты что, сбежала? — хмыкнул Исер.
— Ну немножко.
— Как можно немножко сбежать?
— Если ты по большей части не здесь, то можно, — улыбнулась девушка.
— И что же заставило тебя сбежать? — улыбнулся в ответ Исер.
— О, все и ничего, — сказала Рохл, внучка Ребе.
В тот же миг Исер вспомнил слова Ребе.
Все и ничего.
Но как такое может быть? Все Ребе, о которых Иссур хоть когда-то слышал, были глубокими стариками.
И все же слова Жабинского Ребе звучали у Исера в ушах: кто бы это ни был.
Когда он опомнился, девушка уже повернулась, чтобы уйти.
— Подожди! — закричал Исер вслед той, что предстояло стать его Ребе. — Подожди!
…и в эти дни пара глаз острых и пара губ сжатых придут в самую дальнюю землю, дойдут до самой обители Смерти, и грозить им будет страшная опасность.
Со всех сторон налетят на них хищники-, корыстолюбивое алчущее чудовище, чье оружие — страсть живых к обладанию, гробовое воинствующее молчание, чье оружие — страх запутавшегося мужчины, и яростная ожесточившаяся королева, чье оружие — присвоенный праведный гнев женщины.
И если поддадутся они соблазнам искусителей, то утратят себя навеки, сойдут с предначертанного пути, падут во тьму бурлящую подземную, где будут служить лишь своим поработителям.
Но если пройдут они через все ловушки хищников невредимыми, то сообща смогут справиться с любой задачей — проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть.
И тогда им — Блюме, девочке без имени и без лица, и Йегуде-Лейбу, неустрашимому льву из колена Иудина, — предстоит сделать выбор: обрушить ли великую Башню Смерти или предпочесть путь домой.
Ибо смерть Смерти — это конец концов: ни одна рана не исцелится, ни одна несправедливость не исправится, когда перестанет вращаться Великое Колесо.
Однако же если глаза острые научатся не только резать, но и скреплять, если губы сжатые научатся жить полной жизнью, — тогда они вместе, рука об руку…
На этом обрывается страница 390.
Когда Мотке повел лодку к другому берегу реки, на заснеженный Тупик пролился дождь. Йегуда-Лейб тихо сидел у борта, наблюдая, как капля за каплей ударяют по поверхности воды.
Как же быстро они сливаются с водой.
Сидящая рядом Блюма вытащила из кармана сложенный листок Данталиона и начала читать, но на середине реки буквы стали расплываться.
Когда она сообразила, что происходит, дождь уже полностью размыл страницу.