Шрифт:
Лицо Блюмы.
— Почему? — спросила Блюма. — Почему ты такая?
Смерть нахмурилась.
— Я бы могла задать тебе тот же вопрос. Вам всем страшно видеть мое лицо, а мне горько видеть ваши.
Блюма глядела на бурлящий котел с супом и думала: получается, Вестница приходит в свой черед к каждому из нас. Получается, всех нас объединяет по крайней мере одно — ее приход.
Выходит, так милосерднее. Выходит, ужасное лицо Вестницы смерти напоминает всем нам, что мы не одиноки.
— Спасибо, — тихо сказала Блюма.
Чтобы это понять, нужно знать, что лицо Смерти постоянно меняется и преображается.
Чтобы это понять, нужно взглянуть за пределы собственного смертного облика.
А на это способен не каждый.
В отсвете пламени Йегуда-Лейб увидел: у Смерти его собственное лицо.
С ужасом и негодованием он понял: сказав «Твое время не пришло», Ангел должен был добавить «пока».
Йегуда-Лейб понял: это его Смерть, и пока она жива, над ним будет висеть угроза.
Сердце зашлось от боли. Он снова схватил кинжал и размахнулся, чтобы воткнуть его Ангелу в горло.
Пальцы Ангела перехватили рукоять, в последний момент отвели удар.
— Что ты делаешь?
— Хочу от тебя избавиться, — сказал Йегуда-Лейб. — Раз и навсегда.
— Почему? — спросил Ангел.
— Потому что у тебя мое лицо, — ответил Йегуда-Лейб. — Потому что ты моя Смерть. Потому что или ты, или я.
— Ты слишком горячишься, — покачал головой Ангел.
— Да, — грустно сказал Йегуда-Лейб, — как всегда.
— Как ты думаешь, что станется с тобой, если ты избавишься от Смерти? — спросил Ангел. — Что станется с овцой, отбившейся от стада? Что станется со свечой, оставленной на ветру?
Йегуда-Лейб кивнул.
— И все же я рискну.
— Спасибо, — тихо сказала Блюма.
Обернулась — и поразилась: глаза Вестницы были расширены от ужаса.
Побелевшими от напряжения пальцами она сжимала ложку, которая словно зависла в воздухе, и острый край тянулся к ее горлу.
— Эй, — окликнула Блюма. — Эй!
Но Смерть не отвечала. Она глядела невидящим взором, словно была занята куда более срочным делом.
Что происходит?
При свете пламени в очаге Блюма заметила отражение на зеркальной поверхности ложки. Сначала она решила, что это капли ее крови из порезов на щеках, но нет, в ложке отражался красный шерстяной шарф. А над ним — его лицо.
Тогда она окликнула его по имени:
— Йегуда-Лейб!
— Йегуда-Лейб!
Он растерянно заморгал. Это говорил не Ангел.
— Йегуда-Лейб! — снова повторил тот же голос. — Что ты делаешь!
— Пытаюсь спастись.
— Да нет же, — возразил голос. — Уж поверь мне.
— Кому тебе? — недоуменно спросил Йегуда-Лейб.
— Посмотри внимательнее, — сказал голос и добавил мягче: — Даже тут ты не один.
Не один? Конечно же, один.
— Посмотри внимательнее, — повторил голос.
И он всмотрелся. И увидел.
По привычке он предпочитал смотреть живым глазом — так видеть было удобнее и приятнее. Но доверившись тьме мертвого глаза, смог в мерцающем пламени очага разглядеть за спиной Смерти кого-то еще.
— Блюма…
— Уж поверь мне, — сказала Блюма. — От самого себя не убежишь. Сколько ни старайся. И от своей Смерти тоже.
— Но почему у него мое лицо?!
— Потому что у нее и мое лицо, — отозвалась Блюма. — Посмотри внимательнее.
И вглядевшись глазом тьмы, Йегуда-Лейб увидел настоящее лицо Смерти.
Лицо принадлежало всем и никому. В нем были все лица, все глаза, все губы, все зубы, все морщины, все носы, все волосы всех мужчин и всех женщин, всех детей и всех стариков, которые жили когда-либо или будут жить от начала времен и до своей смерти.
— У нее мое лицо, у нее твое лицо, — сказала Блюма. — Не нам выбирать.
Йегуда-Лейб не мог сдержать дрожи.
— Блюма, — сказал он, — Блюма, мне страшно.
— Все хорошо, — сказала Блюма.
У Йегуды-Лейба уже не оставалось сил сопротивляться этой холодной и ужасно острой штуке, которую он сжимал в руках; он больше ничего не мог сделать, вообще ничего.
Потому что тьма создает свет. Потому что ложка создает суп. Потому что овчарка создает стадо.
Йегуда-Лейб невероятно устал.