Едва лодка коснулась причала, как Йегуда-Лейб и Блюма выпрыгнули на берег, захлюпали по грязи. Йегуда-Лейб обернулся поблагодарить перевозчика, но тот исчез — его не было ни в лодке, ни на причале. Лишь поравнявшись с его хибаркой на крутом берегу, они увидели, что Мотке, мертвецки пьяный и вонючий, храпит у печки.

Но как он ухитрился проскользнуть мимо них?

Блюма взглянула на противоположный берег — одни деревья, никаких признаков жизни. Никого.

— Спасибо, — пробормотала она, и Йегуда-Лейб повторил: — Спасибо.

Сумерки окутывали Тупик, час был поздний, погода быстро портилась, и на грязных улицах они никого не встретили. Проходя по местечку, Блюма и Йегуда-Лейб замечали перемены. Вот эта ветхая телега сломалась окончательно, а вот этот сарай наконец починили. В окнах мелькали знакомые лица — у кого-то прибавилось морщин, у кого-то голова совсем побелела.

Целый год они отступали от Смерти, и этот год оставил на всем свой отпечаток.

Упорно шел дождь, так же упорно подступала темнота, и в домах один за другим начали зажигаться огни.

Они быстро сообразили, что это за ночь.

В каждом окне горела ханукия, восемь крепких стройных свечей лили теплый свет в окружающую тьму, а рядом с ними — девятая, помощница. Йегуда-Лейб подумал, что эта одинокая свеча, от которой зажигают прочие свечи, похожа на пастушью собаку, она собирает все восемь вместе и охраняет.

Дом за домом, окно за окном, свет лился на улицу, и чем дольше Блюма и Йегуда-Лейб шли, тем нестерпимее становилось ожидание. Хотелось поскорее дойти, увидеть яркий свет, льющийся из родного окна, оказаться наконец дома.

Но в доме, где жила Шуламис, было темно.

И все же Йегуда-Лейб нетерпеливо распахнул дверь, протопал грязными башмаками по пыльным половицам и позвал мать.

Но ее там не было. Не было и большинства ее вещей. В доме давно никто не жил.

Прошел целый год, а Смерть двигается быстрее часовой стрелки.

Блюма пыталась сдержать слезы, по крайней мере, не расплакаться раньше Йегуды-Лейба, но не выдержала: ведь он так рвался домой, так надеялся!

— Вот, — Йегуда-Лейб снял с верхней полки старую заржавевшую ханукию. — Маме не понравилось бы, что мы мешкаем.

Хорошенько порыскав, он нашел среди всяческого хлама девять разномастных огарков и вставил их в тяжелый подсвечник. Тихо проговорил благословение и зажег свечи.

Они стояли в пустой комнате пыльного серого домика, смотрели, как пламя свечей дрожит, мерцает и прыгает, слушали, как бьют по крыше капли дождя. И наконец Йегуда-Лейб сказал:

— Ну все. Пойдем.

Голос у Блюмы дрожал, хотя она старалась говорить спокойно:

— Точно?

Йегуда-Лейб грустно улыбнулся.

Чего еще было ждать?

— Да, — ответил он.

И оставив на окне горящие свечи, они снова вышли под дождь.

Через пару минут они уже были у дома Блюмы; сладкий запах свежеиспеченного хлеба обещанием плыл по улице.

Блюма направилась к двери, но Йегуда-Лейб продолжал взбираться на холм.

Он что-то увидел.

На маленьком кладбище появилось новое надгробие. Йегуде-Лейбу не нужно было уметь читать, чтобы понять, кто там лежит.

— Ужасно грустно! — сказала Блюма, идя за ним.

— И мне, — кивнул он.

Сколько они простояли, глядя на ханукальные свечи в мамином доме, столько же они теперь простояли под дождем у ее могилы.

— Я все равно не смог бы остаться, — сказал Йегуда-Лейб, прерывая долгое молчание. — Уж Моше-Давид Фрумкин об этом бы позаботился.

— Наверно, — согласилась Блюма. — Но все равно неплохо было бы поздороваться.

— И попрощаться, — сказал Йегуда-Лейб.

— И попрощаться, — повторила Блюма.

— Не хочу возвращаться в Жабинск, — сказал Йегуда-Лейб, — но боюсь, что придется. Начну оттуда, а потом, может, кто-то подвезет до Касриловки. А там уже ходит поезд.

— А дальше?

Йегуда-Лейб пожал плечами.

— Не знаю.

— Нет, так не пойдет, — покачала головой Блюма. — Меня не волнует направление, но мы же должны определиться, куда идти.

Брови Йегуды-Лейба от удивления поднялись так, что съехала повязка на пустом глазу.

— Мы?

— Мы, — кивнула Блюма.

— А твои мать и отец? — спросил Йегуда-Лейб.

— Они есть друг у друга, — сказала Блюма.

— Ты не хочешь жить с ними?

Блюма нахмурилась.

— Просто времени осталось не так уж много, покуда… ну покуда мы снова не встретимся. Хочу посмотреть, что еще в мире есть. И я уже привыкла, что ты шагаешь рядом.