Мой сосуд полностью согласен, горя желанием покончить со всем этим.

— Скажи мне, как ты это сделал, — говорит богосвязанный, когда тени отступают, медленно высыхают, возвращаясь в моё тело.

Он дрожит, как лист, зубы стучат. Даже в таком состоянии он умоляет меня о том, в чём действительно нуждается:

— Как вы все проснулись вместе? Как вы сохранили Вечную в безопасности? Как? Я просто хочу свою Связанную. Я просто хочу того, что есть у тебя.

Я медленно качаю головой:

— У тебя никогда не будет того, что есть у меня. Когда мы разберёмся с остальными, Вечная убьёт и поглотит тебя тоже. Ты больше никогда не войдёшь в цикл.

Я встаю, чтобы уйти, и он встаёт вместе со мной, его руки вскидываются в стороны. Один из Одарённых, наблюдающий из своей камеры, вздрагивает при виде этого:

— Я пытаюсь помочь вам! Нет смысла меня убивать.

— Ты сам это сказал… Ты устал. Ты хочешь, чтобы это закончилось. Мы позаботимся о том, чтобы так и случилось. На этот раз мы сделаем так, чтобы это было навсегда. Ты должен нас благодарить. Время войн богов на этой земле окончено. Для моей Вечной настанет время, когда не будет ничего, кроме покоя.

Он снова кричит, пытаясь привлечь моё внимание, умоляет сохранить ему жизнь, остановить меня — и ещё сотня разных просьб, — но я отпускаю контроль над своим сосудом, когда мы выходим из камеры, незаметно отступая в тёмные глубины его разума, пока строю планы.

Я планирую разобраться со всем, чтобы дать Вечной лучшую жизнь. Жизнь, которой она заслуживает, — где она не будет знать ничего, кроме радости и удовольствия. Жизнь, которую они оба заслуживают.

Вечный и идеальный сосуд, в котором он обитает.

Оба — мои.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ.

Оли

Мягкая, роскошная ткань моего платья колется так, словно сшита из какой-то отвратительно низкосортной материи, хотя я прекрасно понимаю: Норт выбирал его для меня, а значит, с большой вероятностью это кашемир или какое-то другое элитное волокно ручной работы мастеров. Но это не имеет значения — для меня оно всё равно что из колючей проволоки.

— Перестань суетиться, — бормочет Сейдж, снимая бигуди с моих волос, и я одариваю её робкой улыбкой.

— Ничего не могу с собой поделать. Терпеть это не могу. Может, просто… скажем, что заболели? Уверена, Феликс мог бы выписать нам справку от врача.

Она усмехается и ласково качает головой:

— Только мне позволено использовать своего Привязанного в подобных гнусных целях, Фэллоуз. Вам с Сойером придётся встать в очередь.

Я прикладываю ладонь к груди, словно глубоко оскорблённая её словами, и драматично ахаю:

— А я-то открыто делилась с тобой властью и престижем Норта Дрейвена! В будущем я это пересмотрю, так что лучше больше не поджигай здания.

Она хохочет и берёт следующую прядь моих волос, аккуратно накручивая её на плойку.

Ненавижу завивать волосы или вообще как-либо к ним прикасаться, особенно теперь, когда они стали ещё ярче. Когда Норт сообщил нам о собрании горожан, которое он созвал, он ясно дал понять: мы все должны явиться в лучших нарядах и с наилучшим настроем — чтобы продемонстрировать единый и уверенный фронт.

Он несколько дней спорил об этом с Ноксом.

Я не удивлюсь, если Нокс явится в одном лишь мусорном мешке и плаще из теневых существ — просто чтобы в очередной раз выразить своё мнение на этот счёт. Он яростно ненавидит всё это и злится, что Норт будет иметь с ними дело от нашего имени.

Мне всё это почти безразлично.

Одна лишь мысль об их взглядах, когда они смотрят на меня со смесью страха и отвращения, действует мне на нервы — но я знаю, что это не моя вина. Я родилась такой, какая есть, и, по крайней мере, использую свой Дар во благо.

— Я всё ещё думаю, что Норту стоит просто издать указ о том, что он делает, и пусть люди с этим разбираются, как раньше поступали короли. Для меня нет смысла унижаться перед ними сейчас, — говорит Сойер, входя в комнату и застёгивая рубашку, которую Аро заставила его надеть.

Он собирался явиться в старой футболке с логотипом группы и спортивных штанах — в знак протеста, но его Связанная держит его на коротком поводке. Одно её слово — и он уже рыщет в поисках своего самого нарядного костюма.

Я закатываю глаза:

— Мы пытаемся добиться того, чтобы сообщество не считало нас жестокими диктаторами, которые видят в них лишь пешки в войне. Я почти уверена, что указы отбросят нас назад.

Он пожимает плечами с усмешкой, наклоняет голову, чтобы посмотреться в зеркало, и возится со своими волосами: