— Говори, — велел ему Уолтер, — иначе…

— Сэр Уолтер!

— Вот ему говори, — и ткнул хлыстом в мою сторону.

— Что говорить-то? — смешался кузнец.

— Десять дней назад кто-то из ребяток Скупца поблизости потерял подкову. Ковал ты его коня? Что был за всадник? Сколько всего их было?

Он как-то странно, быстро взглянул мне за спину, потом в лицо, и сказал:

— Было, помню, Лохвуды были, так им тут только через холмы перемахнуть, частенько захаживают. Но когда было… я в лицо им, что ли смотрю? Я смотрю коням в ноги. Не мое это дело — в лица смотреть, коли жить хочешь.

— А хочешь жить, Джимми?

И так это спросил Уолтер Скотт, что я понял его «здесь по делам нарекают», сказанное чуть ранее.

— Вестимо, каждая христианская душа хочет, лэрд, — угрюмо отозвался Джимми.

— Христианских туточки не видывал! — отрезал Уот, покусывая рыжий ус. — А раз хочешь, коли человек Скупца зайдет да узнаешь — пошлешь ко мне весточку. Уразумел?

Пилтауэр Глендиннинга вонзился в излучину Эска — седенький от времени, похожий на своего хозяина. Долговязый Джон Глендиннинг был не только высок, но и хром. Я вслед за местными привыкал именовать каждого не по фамилии, но по прозвищу. На двор Уолтер опять вошел как король. Да он и был рейдерский король, что и говорить, тем паче уверенный в своих силах, что ему удалось выжить на Флоддене, а значит, других королей просто нет, включая и прежнего короля Шотландии.

— Джон, — сказал он Глендиннингу. — Ты же знаешь, коли что — за мной не пропадет, но за мной и не заржавеет. Вот этот парень, младший Хепберн, ищет истины. И когда найдет, я буду ему помогать против неправедных.

Означало это, как я понял позже, угрозу поголовной резни.

Долговязый угрюмо кивнул:

— Отужинаешь или летишь?

— Лечу, — Скотт был снова в седле. — Мальчика приюти, ему в обратный путь долговато, до ночи не успеет. А за мной не пропадет со следующей прогулки на Бьюкасл.

Затем обернулся ко мне:

— Ну, бывай, епископ! Коли что — шли вестей. Да про десяток серых овец не забудь.

— Что же, ты и в ночь отправишься?

— Да мне ночь — что тебе белый день, — он дружелюбно ощерился, — кто тут днем-то и ходит… Хотел бы я и взглянуть на того, что мне поперек дороги встанет ночью, особливо коли той ночью будет луна.

«Снова будет луна!» — боевой клич Скоттов. Когда он раздавался на пустошах за Бьюкаслом — жди беды все живое. А заодно стало ясно, что отнюдь не тяготы ночного путешествия заставили Уота напроситься на ночлег в Хермитейдже. Нет, он просто осматривался. Сейчас же, пока я это понимал, Вне-закона, не дожидаясь моих прощальных слов, дал шпоры галлоуэю и был таков, а с ним и вся его рейдерская рать.

— Гость в дом — и добро в дом? — глядя ему в спину, молвил Глендиннинг, старые глаза его смеялись. — Но если вот такой гость вон из дому, так надо следить за добром, как бы не прирастило ноги и не дало дёру вослед… Милорд, могу предложить потаж и горячий эль с дороги, разносолов не обещаю. По вам видно, что нездешний в наших краях… верно ли?

— Верно. Век бы не видал ваших краев, да нужда заставила.

— Еще пообыкнете. Пройдемте под крышу-то, холодает…

Глендиннинг был честный малый — насколько возможно для рейдера — без того двойного дна, что поблескивало в Уолтере Скотте. Нет, ссоры с моим братом Патриком не имел — чего делить-то? Да, Скупец захаживает, со Скупцом он тоже не ссорится. Да, далековато здесь для Скупца, но алчность не знает броду. Люди Скупца скрадывают галлоуэев чисто и часто, ничего не поделаешь. И на их подковах крест, верно. Гонят потом краденых коней на скачки в Хауик и в Джедбург, там сговариваются о цене, там и по рукам ударяют. И дружков у них в наших краях множество. Нет, не обязательно сперва перейти дорожку Скупцу, чтоб получить дагу под ребро, он и вообще на такие подарочки тароват. Нет, лезть на Лохвуда не советовал бы, или вам жизнь не дорога? Ах, трое вас, потому и не дорога покуда… бывает, дело молодое. Наконец Долговязый поднялся и пожелал мне доброй ночи.

На ночлег Глендинниг устроил меня в башне, а моих ребят отправил на сенник во дворе, побурчав что-то про дурковатых жеребцов. Неуютно было засыпать в крохотной конурке пилтауэра — положим, из самых лучших конурок, в такой обитал и хозяин — хотя и чистой, и протопленной от жаровни, и от каминной трубы, шедшей снизу вверх вдоль северной стены башни. Неуютно, ибо несмотря на россказни Глендиннинга и угрозу Скотта, никто бы не поручился мне, что, заснув здесь, я не проснусь уже в раю — или где там оказываются Хепберны, право, я не расположен льстить себе про Царствие Небесное. Короче, поворочавшись с полчаса, я толкнул Тома Тупицу от двери, нырнул в шахту лестницы и вывалился на двор, где и отошел подалее — отлить. Когда же вернулся к двери в башню, какая-то тень при моем приближении шмыгнула в сторону амбара. Всю ночь я толком не сомкнул глаз. Но опрометчивым поступком было не то, что я беспечно разгуливал по чужому двору в одиночку во тьме, а то, что поставил Гилли Литтла сторожить дверь моей комнаты.

Поутру не досчитались в отряде Тупицы. Он был, оказывается, отправлен Гилбертом к дяде с новостями — мера, на мой вкус, излишняя. Седлали рано по местным меркам, я безбожно зевал, отказавшись от завтрака — настоящий мужчина не завтракает, но в силах смирять плоть до обеда, как говаривал отец Джейми, хотя речь у него шла не именно про настоящих мужчин — приняв от Долговязого суму с провизией на дорожку. Гилберт пропадал у кухарок, сгинув под предлогом выгнать оттуда пригревшихся за ночь ребяток. Я помянул было царя Давида и всю кротость его, ухватившись за луку седла, как кто-то неуверенно окликнул меня «милордом Хепберном». Оглядываюсь — а там давешний закопченный кузнец, озирается по сторонам.

— Милорд, а милорд… коли вы нашему лэрду гость, я скажу, конечно. Да вы бы и сами могли спросить того парня, что давеча стоял за вашим левым плечом, рослый такой. Он как раз приходил ко мне третьего дня, да с тем рыжим, что был на хромой кобыле.

А у меня он сидел в карауле ночь… Хороша сторонка, тут и от своих, чую, легко не проснешься. С иной стороны, мало ли в Лиддесдейле рыжих всадников на хромых кобылах? Примерно каждый второй.

— Ты вот что, не говори никому об этом. Проболтаешься — сам убью, да еще и похороню без отпевания.