Основным упреком мне от отца Джейми в «Светоче Лотиана» было: «Джон, ты не молишься, ты думаешь. Ты не способен сосредоточиться ни на чем, кроме себя, кроме своей боли. А что такое наша боль в сравнении со страданием Спасителя?» Было время, я мог устыдиться его упрека. Но, да, грешен, и ныне думаю только о себе. Каждый из нас думает только о себе, даже когда думает о других, ибо никто из нас не Христос…

Мои размышление прервал легкий шум снаружи, слабый плеск, как будто выдра завозилась на берегу, потом все стихло.

На каменную плиту алтаря поставил я тонкую свечу, высек искру, зажег лучину, а после и свечу… и помянул неизвестного мне Джока, который первым погиб от неблагословенной руки. Он сам несет ответ за свои грехи перед Господом, но сегодня я помяну его душу в чистилище. Я сидел и молча смотрел на свечу, пока она догорала, и, буду откровенен, скорбел не о Кролике, но о себе. Об утраченной невинности, о крови, пролитой мной, о том, что взял на себя грех Каина, грех убийства ближнего своего, и теперь печать Каинова зла не минует меня. Я потащу на себе этот грех до самой смерти, ибо — я уже знал в глубине души — не остановлюсь, и то первая смерть из многих. Ледяная надгробная плита Эуфимии де Сулис, в те дни ставшая мне надежным ложем, каменной холодностью проникала в меня, отвердевала во мне.

Обратной дорогой я шел уже по сумеркам, предвкушая протопленный камин и теплую постель с грелкой — в часовне я ужасно продрог. В десяти футах от тропы, там, где берег полого спускается к омуту Килдэра, что-то темное лежало прямо в воде, не шевелясь — словно тюлень. Но тюленей, как и русалок, в Хермитейдж-уотер никогда не водилось. И еще прежде, чем подошел к коричневому тюку мокрого тряпья, я уже знал, что это человек. Женщина. Была женщиной, до того, как стала мертвым телом.

Она лежала в воде так, словно сорвалась с глинистого берега где-то выше по течению, возле холма Дамы — туда ходили стирать белье, а тут ее прибило к берегу. Когда я выдернул из воды тело, словно налившееся камнем и ставшее неимоверно тяжелым, сравнимо с той легкостью, каким оно было при жизни, когда повернул ее на спину — на меня глянули белесые, остановившиеся глаза маленькой Энни. Энни, приходившей ко мне поесть и поговорить. Утонуть на стремнине, да в омуте Килдэра немудрено — тут и минуты хватит, если не заметят, вовремя не подхватят. Но что, я не отличу след удушения на горле от бескровного лица утопленницы? Она вырывалась, хотела жить, птичка. Однако останется лежать рядом с дочерью в десяти шагах от места гибели. Может, так ей и лучше. Закрыл глаза, невидяще уставленные в темное небо, перекрестил.

— Отпущаеши, Господи, рабу твою Анну…

Пока парни из своры рыскали с факелами впотьмах по берегу реки и вокруг часовни, я думал одно — что отплатил ведьме с холма. На моей совести теперь лежали две жизни. Мужчина и женщина, всё как она сказала.

Ведьма не солгала. Мастер Хейлс, получивший через меня жизненную силу двоих, поднимался как… сказал бы — как Лазарь, но к чему столь чистое сравнение в нечистой истории? Я же нес на себе не только грех убийства, но и великую тайну выздоровления старшего брата, и тайна эта жгла меня, как проглоченный уголь, как расплавленный свинец — горло фальшивомонетчика. На нем все всегда, сколько его помню, заживало, как на дворовой собаке. Так и после этого года, тысяча пятьсот пятьдесят седьмого, он останется последним из нас — Уилл ведь уже ушел, как прежде не стало Джоанны. Я же лягу на Севере, дальше, чем все остальные, здесь, в Брихине, где круглая башня монастыря осеняет спящий город, как перст, воздетый в жесте благословения. Я вспоминаю братьев и сестер юными, чтобы понять и простить, но возвращаю себе лишь полынную горечь одиночества, с прощением у Хепбернов дело обстоит гораздо хуже, чем с пониманием. Конечно, выздоровление Патрика можно было объяснить и природной крепостью здоровья, однако я-то знал правду. Или то дьявол смущал меня, соблазняя признать за собой власть, присущую лишь Господу одному — власть влиять на судьбы живых? Гордыня — великое искушение для смертного.

Уже на другой день после похорон Энн мастер Хейлс потребовал себе потаж, эль — и поговорить. Да я и сам был готов к разговору. Когда поднялся в башню Дугласов, все так же в сутане, ведь мирское, разорванное в клочья, должно было пройти через руки швей, он дохлебывал миску потажа, попутно набивая рот ячменной лепешкой — что, уже без извести и соломы, неужели? Всхуднул до кости, скулы заострились, рожа заросла черной молодой бородой… чисто медведь-шатун, тощее чудовище. Но в глазах вспыхивал и гас знакомый огонек, которого я в детстве боялся, который теперь улавливал с любопытством. Огонек указывал на то, что это животное определенно будет жить, а, значит, я смогу использовать его на благо семьи. Хотя… разве мы втроем были семьей?

— Здорово… — буркнул он сквозь набитый рот.

— Здоровей видали, мастер Хейлс, — отвечал я, присаживаясь. — Ты как?

— Лучше, — он едва не подавился от жадности крупным куском, и я отодвинул миску подальше от его загребущей руки. — Эй, ты чего?

— Будет жрать, дело есть, Патрик. Да и не хочешь ли, чтоб тебя вывернуло съеденным с голодухи?

— Да тебя, я слыхал, уже и вывернуло на первого-то убитыша… — он осклабился. — Девочка! В платьице!

Я, сидя на лавке за столом напротив него, потянул плечи, глянул на старшего, пообещал:

— Когда ты встанешь на ноги так, чтоб их не протянуть, там и поговорим, кто кому девочка. А сейчас у меня к тебе другой разговор.

— Валяй. Про деньги?

— И про деньги тоже.

— Ты ездил в Эскдейл? Зачем?

— Неужели Уилл не рассказал?

— Зачем мне спрашивать Уилла, если я могу спросить тебя? И что, вы попались в мышеловку ровно там же, где и я?

— Там же, да. Но у них не было арбалетчика.

— Арбалетчика я снял с седла в тот раз так, что он больше не постреляет, нечем.