Так. Это отличные новости. Мастер Хейлс крайне суеверен. Эту черту его следовало сейчас почесать, дабы обезопасить жизнь племянника.

— Дражайший брат мой, вообще-то такими словами с Господом не говорят… во избежание худшего.

— Куда уж хуже-то, весь бок отгнил. Хотя тебе видней, как говорят с Господом, тут не спорю.

— Скорее всего, ты прав. Злоумышление на жизнь ребенка, на сына своего брата — тяжкий грех. Но есть способ искупить вину.

— Какой?

— Простейший. Сделать то, что и положено тебе по природе. Защитить. Уберечь. От самого себя и от прочих, желающих полакомиться. Мы с этим справимся. Ты, я и Уилл… а сейчас просто не думай о мальчике. Лет двадцать у тебя есть на полную власть в этих землях. Сейчас здесь и нет иного хозяина, кроме тебя. А когда подрастет наш граф… уж мы постараемся, чтоб он подрос, тебя не подвинув.

Мне всегда удавалось убедительно врать. Всегда. Но в итоге я оказался не так уж далек от истины.

— Кроме того… если будешь паинькой, мать не откажет в том, что принадлежало бы тебе, кабы не ссора с Адамом.

Он смотрел на меня, не мигая, и я дослал стрелу:

— Земли и башня Болтона. Кто знает, как сложится твоя жизнь, но Болтон у тебя будет.

— Я, — сказал он, — могу взять их и так. Я заказывал сосунку печать, я в опекунском совете…

Теперь уже, не мигая, смотрел на него я:

— Ты вроде как исповедуешься. Зачем же лгать? В опекунском совете — мать, дед и два Уитсома, старый и молодой. А ты войдешь туда не ранее, чем через год… если окажешь семье достаточно услуг, достойных доверия.

К Патрику Хепберну, и тогдашнему, и теперешнему, у меня порядком вопросов, но никто никогда не сказал бы, что он глупец. В иное время он отмахнулся бы от моих соображений, как отмахнулся бы от гнуса, зудящего по весне на болотах вокруг Караульни, и продавил силой… но сейчас-то сил отмахнуться не было. Взвесил, поразмыслил, упал на подушки, поморщился и признал:

— Я вел себя как дурак…

— Почему как?

— Эй, — возмутился он, — ты вроде лицо духовное! Не должен ли мне сочувствовать? Прощать. И всё такое.

— Не вроде, а духовное. Но я же Хепберн. Ни сочувствовать, ни прощать не должен. Отпустить грехи — могу… если попросишь хорошенько.

Святые угодники, как он ржал! Потом закашлялся, и я было подумал, что одного брата мне таки удалось угробить. Ан нет, мастер Хейлс отдышался и выправился.

— Джонни, сукин же ты сын…

В холле было прибрано, почти чисто. Интересно, сами расстарались или Франц гонял их тут новыми россказнями старого ландскнехта? Рагу из зайца благоухало божественно, сглонул слюну, приказал подать суп из копченой рыбы. Хорошо, хоть не пятница ныне. Благословил трапезу, сел. Посмотрел на ухмыляющуюся рожу Уилла — и тут меня отпустило немного первый раз за сутки. Патрик выкарабкается, я отчего-то был в этом теперь уверен, и вяло слушал мелкие новости минувшего дня. Кузнец Долговязого выглядел правдиво, но тут, в Лиддесдейле, кто хочешь оговорит кого угодно, если почует выгоду или пожелает прикрыть собственный зад. Гилберта Литтла я увидел близ стойл, когда от стола спустился вниз — он горячо о чем-то спорил с Тупицей.

— Гилберт!

Подошел:

— Да, ваша милость.

— Что за дела у тебя с людьми Скупца?

Интересно, станет ли отрицать?

Он минутку подумал, но очень спокойно, не как человек, намеревающийся скрыть:

— Да коня я у Джонстонов торговал. Однако надули, суки. Больного продали. Вот этот рыжий и продал. Жаль, что вы его. Я б его сам хотел.

— Как его звали?

— Кто ж его знает. Джок, наверное. Кликали Кроликом.

Рыжий с заячьей губой был убит, казалось бы, взятки гладки. Но оставался вопрос, что ныне делать с обнаруженным врагом, Джоном Джонстоном, лэрдом Лохвудом, по кличке Скупец. Оставалась недостача в кошеле с арендной платой — два раза по десять. Оставался вопрос, зачем убили казначея. И смерть Долгого Ниала была где-то из той же связки.

Вечерело. Мы с Уиллом снова стояли у воды, Караульня маячила слева, молчаливая, настороженная.

— Ну, — спросил Уилл, — разобрался?

— Почти.

— И что тебе дал Глендиннинг?

— Уверенность, что искать надо среди своих.

— Так это говорил и Уолтер.

— Говорил он много что. А делать всё равно нам.

— И что же ты будешь делать?

Камень Долгого Ниала смотрел нам в спины с кладбища. О подонке не пожалею ни капли, но убийца его ходит где-то здесь, живехонький, безнаказанный.

— Жить среди них.

— Ну-ну… — и Уилл протяженно сплюнул, повернулся, пошел к замку. Обернулся и указал рукой на камень Ниала. — Этот вот тоже… жил. Удачи тебе, Джон.

Одно тревожило меня все глубже, все неотступней, теперь, когда я уже не чувствовал себя неблагословенной рукой — следовало снять грех с души. Я не привык, что unblessed hand не ищут отпущения — и искал пока что хотя бы в себе самом. На той неделе съезжу в Джедбург, и аббатство проведаю со скрипторием, и потолкую с отцом Брайаном. Почему-то я был убежден, старику будет что сказать, он-то не первый год в Приграничье и повидал всякого. После разговора с Уиллом вошел в часовню — я испытывал к тем камням странную привязанностью, какую испытывает дух мятущийся к месту упокоения. То была обычная моя прогулка во все дни, что я провел в Хермитейдже — полмили по берегу реки на запад, мимо омута Килдера, мимо первоцветов, уже проглядывающих на буром речном берегу. Вода шумела желтая и живая, сумерки мягко прихватывали землю, пахло землей и влагой. Этой тропой я пройду и обратно, когда слова молитвы замрут во мне, даруя успокоение.

Всякий, кто убивает, будет убит. Всякий, кто приказывает убить, будет убит по приказу. Нет, я не испытывал горечи, не испытывал и стыда за пролитую кровь, хотя лучше было мне удержаться. Но был устрашен открывшимся мне могуществом — и тем, как скоро и неотвратимо жажда убийства обрела надо мной власть. Был ли это я, Джон Хепберн? Была ли это моя некрещеная часть души, звериная суть? Как мне жить дальше, зная о себе эту тайну — что я способен потерять голову от крови? До сей-то поры я полагал, что испытал уже все соблазны взрослости и мужественности, ан нет. Невозможно стать мужчиной, не обуздав свою страсть, будь то желание женщины или желание смерти. Женщина и смерть — по сути оно и то же, в той и другой мы теряем себя, вот только из смерти не возращаются.