То-то он обалдеет, когда через пару дней его выпустят!

«Спасибо, ваше сиятельство», — скажет он, пряча свою горячую признательность за чопорной вежливостью. «Отблагодари меня как полагается, волчара!» — скажет она с загадочной улыбкой.

И пусть только попробует куда-то убежать, сославшись на дела, разбойник! Ведь если бы не она, он сидел бы в кандалах на Арене.

Решено.

Когда дворецкий поприветствовал Инессу и впустил в дом, она сразу спросила:

— Отец дома?

— Да, госпожа, его сиятельство здесь. Он еще работает у себя в студии, распорядился не мешать ему. Если у вас не срочное дело, то лучше подождать до ужина.

— Спасибо, Себастьян.

Инесса поднялась в свой будуар, переоделась.

Села за трельяж и уставилась в зеркало. Выпятила губы, прищурилась. Перевела взгляд бледно-голубых глаз на зеркало сбоку, разглядывая рельефный профиль лица — прямой нос, мягкий изгиб губ, ровную линию, идущую от подбородка к горлу.

Она собрала руками волосы к затылку и тут же вспомнила поцелуй у решетки. Как он схватил ее за волосы, волчара! Она сжала пальцы, потянула… Больно, неприятно. А тогда было приятно.

Чертов Лютиков!

Бросив перчатки на стол, Инесса решила все-таки не идти к отцу. Лютиков разберется. Она не хотела удивлять его. Хотела удивиться сама.

В дверь постучали.

Неужели уже зовут на ужин?

— Да-да? — сказала Инесса. — Войдите.

Вошел отец — граф Павел Креславович Рюмин. Высокий, с длинным волосами, убранными в хвост. Бородка вокруг рта была с седыми полосками по бокам, но в центре сохраняла рыжину.

Инесса повернулась на стуле.

— Папа?

— Инесса, где ты пропадала? — спросил граф Рюмин.

— Я? Я ездила в Университет.

— Так поздно? — поднял черную бровь он.

— У меня там проект на кафедре зачарования.

Граф Рюмин кивнул.

— Это славно. Сегодня ужинаем не дома, собирайся со мной на встречу.

— Ну-у, — протянула Инесса. — Я так устала сегодня.

— Пока ты ездила к Корнилию, то пропустила много светских раутов, дорогая. Надо наверстывать, положение обязывает.

— Как скажешь. Что там, званый ужин?

— Да. Весьма необычное приглашение, должен сказать. Мы едем в гости к графу Челищеву.

Говоря о том, что жизнь в стенах Арены была сносной, я не упомянул про систему наказаний, или, если говорить конкретнее, пыток.

Поскольку бойцы находились в положении невольников, то соблюдать баланс между кнутом и пряником никто особо не стремился. Занимаясь мучительством, надсмотрщики сочетали приятное с полезным и потому ни в чем себя не сдерживали.

Регенерация волколаков позволяла мучителям разгуляться на полную — все равно при смене обличья раны затягивались, даже смертельные для обычного человека.

Разве что потеря конечности или крупного органа могла обернуться увечьем во всех формах, да и то не всегда. Всё зависело от того, насколько волколак владеет Яростью, а досконально в этой теме не разбирался никто. Заживает, и ладно.

Иногда пытки над волколаками принимали исследовательский характер. Это если за дело брался не рядовой надсмотрщик с ограниченной фантазией, а маг, интересующийся природой Ярости. В этом случае пытку называли вивисекцией.

Невольники-волколаки шептали это слово с ужасом. Не перед болью — перед неизвестностью. Что делали на вивисекции, никто не знал. Не все после нее возвращались, а те, кто возвращался, ничего не рассказывали. Не хотели или не помнили, или лишались дара речи.

Вот на вивисекцию меня и отправили.

Казалось бы — красава, Жоряныч, устроил себе жопу на ровном месте! Вот надо было тебе непременно засосать Инессу! Ан нет, худа без добра не бывает.

Маги — твари занятые, так сразу время на пытки и не найдут. В ожидании вивисекции меня посадили в карцер.

Это была бетонная комната с ледяным полом и стенами. Не просто холодными, а намеренно остуженными до появления инеевой корки. Не обошлось без магии Льда.

За спиной лязгнула металлическая дверь.

Я сделал шаг вперед, изо рта вырвалось облачко пара. Мебели в карцере, разумеется, не было, кругом бетон с острой бугристой поверхностью.

А везение мое заключалось в том, что в углу на корточках сидел Репей.

Он нахохлился и обхватил колени руками, пальцы втянул в рукава кафтана. Мясистый нос, который и в обычных условиях был с красными прожилками, теперь покраснел, как помидор. На похожей на топор бороде висели сосульки.

— Живой, дружище? — спросил я.

— Ба! Какие люди! — воскликнул Репей радостно, но тут же помрачнел и добавил: — И ты здесь, Георгий… Хреново.