Офицер на гнедом коне выехал вперёд.

— Разойтись! — крикнул он. — Сборище незаконно!

— Мы мирно стоим! — ответил кто-то из рабочих. — Нам бы хозяина!

— Разойтись!

— Плату верните!

— Обед дайте!

Кто-то поднял плакат выше. Офицер даже не стал ждать третьего предупреждения. Он резко рубанул ладонью воздух. Конные двинулись.

Первый удар пришёлся по краю толпы. Лошадь грудью врезалась в людей, те посыпались назад. Женщина упала на мостовую, кто-то попытался её поднять, но получил дубинкой по плечу. Дерево глухо стукнуло по кости, и человек закричал. Дубинки опускались на спины, руки, головы. Плакаты ломались с сухим треском. Рабочие, ещё минуту назад стоявшие плечом к плечу, начали метаться. Кто-то пытался закрыться локтем. Кто-то бросился к воротам. Кто-то, наоборот, кинулся помогать упавшим и тут же получил сапогом в живот.

В этот момент к машине подскочил жандарм. Лицо красное, злое, на усах слюна, в руке дубинка.

— Эй! Чего встали? Убирайтесь отсюда! Живо!

— Здесь дворяне, — жёстко сказал Сергей.

— Хоть сам государь! Проезд освободить! Или под раздачу попадёте!

В ресторан мы вернулись уже другими людьми, хотя, если смотреть со стороны, ничего особенного с нами не случилось. Екатерина сидела рядом молча, сложив руки на коленях, но пальцы сжимала так крепко, что костяшки едва не белели. Я же смотрел в окно и видел теперь отнюдь не обычные московские улицы. Яркие вывески, трамваи и искрящие магические кристаллы как-то умудрились отойти на второй план, оставив пред глазами обычного мальчишку, которого перетянули по спине за самую обычную человеческую просьбу. Для меня — самое обычное требование, а для этих людей не иначе как прорыв в правовой области.

Кухня ресторана ударила привычным жаром, запахом бульона и ворчанием Петра Ивановича, который с раннего утра пытался довести нашу тёмную кривую плитку до более благородного состояния. На столе уже лежали новые образцы, тоньше прежних, ровнее высушенные, с аккуратно подрезанными краями, и от них пахло куда лучше моего последнего эксперимента. Звёздин явно не спал почти столько же, сколько и я, но по глазам было видно, что теперь его злость сменилась азартом мастера.

— Ваше благородие, — начал он, едва завидев меня, — я тут покумекал насчёт подачи. Если уж делать ресторанный бульон, который можно увезти с собой, то надо коробочку хорошую, бумагу плотную, печать нашу, подпись кухни и, может, даже маленькую карточку с рекомендацией, как разводить. Чтобы человек понимал, что покупает не сухарь для нищих, а кусочек приличного заведения.

— Нет, — отрезал я.

Пётр Иванович осёкся и посмотрел на меня так, будто я только что плюнул в кастрюлю.

— Как это нет?

— Не ресторанный. Не для господ. Не сейчас.

Екатерина перевела взгляд с меня на шефа, но впервые за всё время не стала вмешиваться. Она, похоже, уже поняла, куда повернулась моя мысль после увиденного у фабрики, и это понимание ей самой давалось тяжело, потому что дворянское воспитание одно, а кровь на мостовой совсем другое.

— Михаил Алексеевич, — медленно произнёс Звёздин, — мы всю ночь делали продукт, который должен нести имя кухни. Нашей кухни. Моей кухни. А вы теперь говорите, что его надо отдать в дешёвые лавки?

— Я говорю, что его надо сделать понятным и доступным тем, кому горячий бульон нужен больше всего, — ответил я, стараясь не давить голосом, потому что с Петром Ивановичем приказной тон дал бы только упрямство. — Господа всё равно придут в ресторан, а вот рабочий, приказчик, студент, извозчик, мелкий чиновник, фабричная девчонка и солдат в казарме не придут к нам на обед, зато они смогут купить кубик и получить кружку горячего бульона за умеренные деньги.

Звёздин нахмурился сильнее, но Екатерина неожиданно кивнула.

— Он прав, Пётр Иванович. После того, что мы видели сегодня, мне трудно думать о красивых коробочках для богатых столов. Стоит сделать всё попроще.

Шеф посмотрел на неё, потом на меня, и в его широком лице мелькнуло что-то тёмное, усталое и очень человеческое. Он мог ругаться сколько угодно, мог защищать ремесло и достоинство кухни, но он сам был не из тех, кто родился с серебряной ложкой во рту. И пусть он был человеком, который сумел добраться до неизведанных высот социальной лестницы, но память о прошлом точно просто так не исчезала.

— Дешёвый продукт быстро начинают делать плохо, — сказал он уже тише. — Сначала для народа якобы, потом абы как, потом туда костную пыль, тухлый жир и крашеную соль, лишь бы дешевле вышло.

— Ага, и пальмовое масло, — я невесело ухмыльнулся. — Поэтому делать будем не плохо, а разумно, — ответил я. — Без ресторанной роскоши, но с честным вкусом, понятной ценой и таким качеством, за которое вам не придётся краснеть перед собственным людом.

На следующий день Екатерина помогла составить небольшую газетную заметку, причём сделала это куда лучше, чем смог бы я. В ней не было ни громких обещаний, ни дешёвого хвастовства, ни слов про чудо, хотя именно чудом этот продукт для большинства и выглядел бы. Там говорилось, что через два дня на одной из московских площадей дом Читаловых и кухня ресторана «Северная трапеза» будут бесплатно угощать всех желающих горячим наваристым бульоном нового приготовления, удобным для дороги, дома и труда.

— Это пустая трата денег, — ворчал Звёздин, когда я оплатил публикацию сразу в нескольких газетах. — Мы ещё продукт до конца не довели, а вы уже собираетесь кормить полгорода бесплатно, словно у нас казна государева в подвале зарыта.

— Это реклама, — сказала Екатерина, не отрываясь от списка расходов. — И не просто реклама продукта, Пётр Иванович. Это заявление, что род Читаловых не только ресторан держит, но и о простых людях думает, а после вчерашнего разгона людям надо видеть хоть кого-то из дворян, кто приходит не с дубинкой и не с приказом разойтись. И даже это будет нам только в плюс. Считайте, что это народная реклама. Если никто не напишет в газетах, то народная молва разнесёт.