Когда Курков ушёл, площадь ещё долго шумела, но люди не разошлись. Наоборот, многие решили, что раз уж сам генерал пил бульон, а молодой Читалов ещё и стрелка обезоружил огнём, то очередь стоять стоит. Мы разлили остатки до последней капли, пока Пётр Иванович бурчал, что теперь его бульон будут помнить не по вкусу, а по пальбе, ожогам и генеральским усам.

Домой я вернулся ближе к вечеру, хотя по ощущениям прожил не день, а маленькую войну с перерывом на общественное питание. Сил не осталось даже на разговоры, поэтому я добрался до своей комнаты, рухнул на кровать в одежде и провалился в сон, успев подумать только о том, что завтра нужно будет разбираться с газетами, жандармами, Курковым, рецептурой, упаковкой и собственной дурной привычкой бросаться на вооружённых людей. Откуда эта привычка вообще взялась? Ума не приложу.

Разбудили меня в полдень, судя по пробивающемуся сквозь шторы свету. Екатерина стояла рядом с кроватью и тыкала мне в лицо сразу несколькими газетами. Я попытался отмахнуться, но она оказалась настойчивее комара и куда опаснее. Пришлось открыть глаза, сфокусировать взгляд и увидеть крупные заголовки, от которых сон слетел быстрее любой магической микстуры.

«ДОМ ЧИТАЛОВЫХ НАКОРМИЛ МОСКВИЧЕЙ ДИКОВИННЫМ БУЛЬОНОМ»

«ОГНЕННЫЙ ДВОРЯНИН И ЧУДО-КУБИК: НОВИНКА НА СТОЛИЧНОЙ ПЛОЩАДИ»

«ГЕНЕРАЛ КУРКОВ ОЦЕНИЛ ДОРОЖНЫЙ БУЛЬОН МОЛОДОГО РЕСТОРАТОРА»

Я сел на кровати, забрал у неё одну газету и начал читать. Журналисты, как всегда, соврали местами, преувеличили почти везде, добавили романтики, которой не было, и сделали из меня то мецената, то изобретателя, то чуть ли не защитника простого люда с огнём в руках. Но главное они написали правильно: люди попробовали, люди удивились, люди захотели узнать, когда продукт поступит в продажу.

— Ну? — спросила Екатерина.

Я перечитал заголовок ещё раз, потом откинулся на спинку кровати и впервые за несколько дней позволил себе улыбнуться без тревоги.

— Это успех, Катя.

Почтовый ящик я проверил почти случайно, уже выходя из квартиры. Вернее, это сам я себя убедил в том, что случайно в него заглянул, хотя всем естеством ждал целой охапки писем. Слишком уж хорошо я помнил, как в прошлой жизни после удачного публичного события начиналась вторая волна — письма, звонки, предложения, приглашения, угрозы, просьбы о комментарии и люди, которые ещё вчера не знали твоего имени, а сегодня уверяли, что всегда верили в твой талант.

Здесь всё оказалось почти так же, только вместо электронной почты — плотные конверты, сургуч, визитные карточки и запах типографской краски.

Я вытащил пачку писем, пролистал глазами адреса и едва удержался от усмешки. «Столичный Вестник», «Московские ведомости», «Купеческий листок», «Голос столицы», ещё несколько изданий помельче, а между ними — конверт из грубой красноватой бумаги с печатью в виде поднятого кулака на фоне заводской трубы.

«Красный Июль».

— Интересно, — сказал я.

Екатерина, уже надевшая перчатки, обернулась.

— Что там?

— Газеты. Много газет. И среди них, кажется, откровенно левое издание.

Она подошла ближе, увидела конверт и нахмурилась.

— «Красный Июль»? Осторожнее с ними. Газета шумная, неприятная, но читаемая среди рабочих и студентов. Название, как я понимаю, в честь ганноверского восстания.

— Ганноверского?

— В июле тысяча девятисотого года рабочие в Ганновере подняли бунт после расстрела стачки. Потом всё это подавили, правда, город четыре месяца перестрелки разрывали. Другие немцы, французы и наш император даже думали туда контингенты вводить, но как-то всё утрясли, замяли без открытого вмешательства. Но для левых кружков тот июль стал почти священной датой. Ты не помнишь?

— Помню обрывками, — привычно соврал я, убирая письма во внутренний карман. — Разберусь в ресторане. Сейчас не хочу терять время.

На самом деле письмо от «Красного Июля» заинтересовало меня куда сильнее остальных. После вчерашней стачки, после дубинок, после мальчишки на мостовой и моего бесплатного бульона левые могли увидеть во мне либо полезного дурака из дворян, либо возможность поговорить с человеком моего сословия, который хотя бы на один день оказался не по другую сторону дубинки. И то и другое было опасно, но опасность не гипотетической полезности.

Сергей уже ждал у машины. Екатерина села рядом со мной, и Руссо-Балт покатил к ресторану, а я всю дорогу перебирал письма пальцами через ткань кармана, пытаясь понять, сколько же разных сил теперь начали на нас смотреть.

У входа в ресторан нас встретил швейцар, сияющий так, будто именно он изобрёл сухой бульон, обезоружил стрелка и лично пожал руку генерал-майору Куркову. Впрочем, причина стала понятна сразу, стоило войти внутрь.

Все столы были заняты. Не «почти все», не «для утра хорошо», а именно все. В зале гудели разговоры, звенела посуда, официанты двигались с опасной скоростью, удивительно легко лавируя между столов с многочисленными подносами, стабильность которых противоречила законам физики. За столами сидели купцы, чиновники, несколько офицеров, дамы в модных шляпках, пара студентов, какой-то бородатый журналист с блокнотом и даже трое людей, которых я по одежде скорее отнёс бы к зажиточным мастеровым, чем к привычной ресторанной публике.