Пётр Иванович пробурчал что-то про то, что добрыми намерениями можно разорить даже приличную кухню, но спорить дальше не стал. Вместо этого он загнал помощников в работу, и два дня ресторан жил между обычной подачей блюд и маленьким ночным производством бульонных кубиков, которые становились всё ровнее, суше и лучше на вкус. К утру назначенного дня у нас были ящики с тёмными плотными плитками, несколько больших баков, складные столы, кружки, миски, кипятильные баки на огненных кристаллах и нервный шеф, который каждые десять минут грозился лично утопить меня в бульоне, если москвичи сочтут его работу помоями. На его угрозы я не отвечал, хотя и понимал, что разница в силах у нас слишком большая и дойдёт до драки — так он из меня отбивную сделает.

На площадь мы подъехали ещё до рассвета, когда город был серым, сонным и неприветливым. Сергей и двое рабочих разгружали машину, Пётр Иванович командовал установкой баков так, будто готовил кухню для людей перед Бородинским — по меньшей мере — сражением. Екатерина же проверяла привезённые столы, взятую с собой простейшую утварь и маленькие листки с названием будущего продукта, развешанные вокруг на манер рекламы. Я же стоял рядом, чувствуя, как холодный ветерок прорывается под воротник, и пытался убедить себя, что люди придут.

И сначала судьба мои планы хотела активно нарушить. Несколько дворников прошли мимо, с подозрением покосившись на баки и вывеску. Один городовой на другом конце площади долго смотрел в нашу сторону, но подходить не стал. Извозчик остановился, прочитал объявление, хмыкнул, сказал, что бесплатное хорошим не бывает, и всё же остался неподалёку, видимо, решив проверить собственную мудрость практикой. Но, само собой, точно не на себе.

— Наливаете, барин? — спросила она недоверчиво, глядя не на меня, а на бак, из которого уже поднимался густой мясной пар.

— Наливаем, матушка. Бесплатно.

Она приняла кружку обеими руками, осторожно подула, сделала маленький глоток, потом второй, а потом вдруг перекрестилась и посмотрела на меня так, будто я не бульон ей дал, а письмо от давно умершего сына.

— Горячий, — сказала она. — И мясом пахнет, а мяса внутри нет. Но и ладно, за бесплатно и рак рыбой будет.

Этого оказалось достаточно. Через несколько минут к нам подошли ещё трое, потом десяток, потом с разных сторон начали стекаться люди. Всё больше рабочие, лавочники, гимназисты, приказчики, извозчики, две прачки с красными руками, солдатик с перевязанным пальцем, мальчишки, которые сначала крутились рядом ради любопытства, а потом выстроились в очередь с чужими кружками, мисками и даже одной маленькой кастрюлькой.

Я наливал сам, хотя Сергей несколько раз пытался забрать у меня половник. Мне нужно было слышать людей. Мне нужно было видеть лица в тот момент, когда они понимали, что перед ними не мутная солёная вода и не благотворительная похлёбка на отстань, а настоящий горячий вкус, который появился из сухого тёмного кубика прямо у них на глазах. Всё же, как ни посмотри, продукт был от большой части моим, а потому и отзывы были важны.

— Это что же, так и дома можно?

— А в дорогу взять можно будет?

— По чём продавать станете, ваше благородие?

— А почему оно мясом пахнет, ежели кусок сухой?

— Тут магия, что ли?

— Секрет фирмы, товарищи-горожане, — отвечал я уже в десятый раз, улыбаясь так спокойно, как только мог. — Очень скоро поступит в продажу, и тогда каждый сможет взять с собой горячий бульон хоть в дорогу, хоть на работу, хоть домой.

Вау-эффект случился не громко, не как взрыв и не как овация, а куда ценнее. Люди возвращались в очередь второй раз, приводили знакомых, просили налить больной жене, спорили, лучше ли добавить хлеб, спрашивали, будет ли грибной вкус, и уже начинали сами придумывать нам рынок. Звёздин, который поначалу стоял мрачнее грозовой тучи, постепенно расправил плечи, потому что каждое довольное причмокивание попадало ему прямо в профессиональную гордость.

Половину запасов мы разлили быстро, и именно тогда на площадь вышел городовой, которого я видел ещё на рассвете. За ним шли двое помощников, и по их лицам было понятно, что бесплатный бульон успел превратиться в административную проблему. Толпа, пусть и мирная, всё равно была толпой, причём управляемой на честном слове. А власть, как и везде, плохо переносила людей, собравшихся без особого разрешения.

— Это что за лавочка? — спросил городовой, подойдя к столу. — Кто разрешил торговлю на площади?

— Мы не торгуем, — ответил я, положив половник на край бака. — Мы угощаем прохожих в рамках благотворительной акции дома Читаловых.

— Свернуть немедленно.

— На каком основании?

Городовой не ожидал вопроса, а потому нахмурился, сведя кустистые брови к центру переносицы.

— На основании скопления народа. Распоряжение есть не допускать таких собраний. Значит, прямо сейчас вы должны всё свернуть без всяких пререканий.

— Скопление народа стоит в очереди за горячим бульоном, никого не теснит, проход не перекрывает и денег с него никто не берёт. Если у вас есть письменное распоряжение о запрете благотворительности, я с интересом его прочитаю и уж поверьте, постараюсь разузнать, от чего же такие приказы появились.