Екатерина бросила на меня взгляд, в котором одновременно жили гордость и желание ударить чем-нибудь тяжёлым за врождённую способность нарываться. Городовой покраснел, а его помощник уже махал рукой кому-то на соседней улице. Через несколько минут подошло подкрепление, и воздух снова начал густеть.

Но тут люди в очереди притихли. Кто-то начал отходить, кто-то, наоборот, сжал кружку крепче, словно из неё могли отобрать не бульон, а право на маленькое утреннее тепло. Я почувствовал, как в груди поднимается злость, но теперь старался держать её под замком, потому что пять баллов по Распутину в толпе могли натворить беды больше, чем пользы.

— Люди, — раздался из толпы хрипловатый голос, — что за шум из-за кружки бульона?

Люди расступились, и к столу вышел седой военный в простой, но безукоризненно сидящей форме. На нём не было показной роскоши, зато орденские планки и манера держаться говорили громче любого золота. Городовые, ещё мгновение назад готовые давить нас служебным рвением, вдруг расплылись в поклонах так дружно, что я сразу понял: перед нами не просто прохожий ветеран с хорошей осанкой.

— Юрий Платонович, — шёпотом сказал Звёздин у меня за спиной. — Курков. Генерал-майор Первой Гвардейской Московской бригады.

— Господин генерал-майор, — я поклонился достаточно уважительно, но без раболепия. — Михаил Алексеевич Читалов, к вашим услугам.

— Читалов, значит, — произнёс военный, внимательно меня разглядывая. — Это у вас ресторан недавно взорвали?

— У нас, ваше превосходительство.

— А теперь вы решили Москву бульоном лечить?

— Пытаемся начать с малого. Не всё же господ и купцов кормить.

Курков усмехнулся, потом протянул руку к ближайшей кружке.

— Налейте и мне вашего диковинного бульона, Михаил Алексеевич. Раз уж городовые так встревожились, надо понять, чем именно вы угрожаете порядку.

Я налил ему полную кружку. Генерал поднёс её к лицу, вдохнул пар, сделал глоток и неожиданно надолго замолчал. В его строгом лице что-то дрогнуло, будто горячий вкус достал не желудок, а куда более дальнюю память.

— Интересная задумка, — сказал он наконец. — Покойная бабка моя похожий крепкий бульон варила, когда я ещё босым мальчишкой по деревне бегал с шеей простуженной. Только она день у печи стояла, а вы, выходит, в сухой кусок его загоняете.

— Мы ещё дорабатываем способ, ваше превосходительство.

— Дорабатывайте, — он сделал ещё один мощный глоток круто заваренного бульона и добавил: — В бригаду как-нибудь загляните, поговорим о такой еде подробнее. Солдату в дороге горячее важнее многих красивых слов, а если это можно возить без кухонного обоза, то разговор выйдет не пустой.

— С почтением прибуду, Юрий Платонович.

Я уже чувствовал, как внутри начинает разворачиваться новая цепочка возможностей: бригада, армейские поставки, испытательная партия, рекомендации, совсем иной масштаб. Но додумать я не успел, потому что разговор перекрыл резкий хлопок выстрела.

Толпа рванулась. Не вся сразу, а волной, как ткань, которую дёрнули за край. Где-то справа закричала женщина, кто-то уронил кружку, горячий бульон плеснул на мостовую, и в образовавшемся просвете я увидел двух сцепившихся мужчин. Один держался за ворот другого, второй пытался выдернуть руку из кармана, а потом в его пальцах мелькнул револьвер.

Я бросился раньше, чем успел подумать. Тело само ушло в молниеносное движение. До стрелка было всего лишь несколько шагов, но в толпе они растянулись едва не на километр. Он уже поднимал револьвер — неважно на кого, на спорщика, на меня, на генерала или просто в панике, — и я понял, что не успею выбить оружие рукой.

Тогда из ладони сорвался огонь. Сжатый, злой, почти круглый всплеск пламени, кнутом ударивший незадачливого стрелка прямо по кисти с оружием. Мужчина заорал так, что перекрыл шум площади, револьвер выпал из обожжённой руки и стукнулся о камни. Я врезался в него плечом, сбил на землю, прижал коленом и только тогда понял, что моя ладонь дымится, а люди вокруг смотрят уже не на бульон.

Сергей оказался рядом первым, Звёздин — вторым, а жандармы — третьими, причём на этот раз их служебное рвение оказалось очень к месту. Курков подошёл неторопливо, поднял револьвер носком сапога, посмотрел на обожжённую руку стрелка, потом на меня.

— Смело, — сказал он. — Не слишком аккуратно, но смело.

— Я работаю над аккуратностью, ваше превосходительство.

— Работайте быстрее. Огневик без аккуратности опаснее пьяного артиллериста. А я, уж поверьте, такого успел навидаться.

Он отдал короткий приказ, и жандармы, уже забывшие о разгоне благотворительной лавочки, увели стрелка вместе с тем человеком, с которым он сцепился. Генерал задержался ещё на мгновение, бросил взгляд на баки, на очередь, которая постепенно приходила в себя, и сказал городовым несколько тихих слов. После этих слов никто больше не пытался нас сворачивать.