Из дыма вышел Виктор Андреевич Сомов. На нём тоже было тёмное дорожное пальто, только без пыли оно продержалось недолго. Очков он не носил. Шёл спокойно, осматривая дорогу, обломки дирижабля, оплавленные деревья, поваленных мятежников, Бурцева с топором и меня на колене. В его лице не было удивления. Это раздражало. Иногда человеку, заставшему тебя посреди горящей лесной дороги после крушения дирижабля, стоило бы хоть немного удивиться.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Вы удивительно часто оказываетесь в центре государственных происшествий.

Я попытался подняться. Нога подвела, грудь сжала боль, в глазах резко потемнело. Я удержался только ладонью о землю. Вокруг пальцев ещё крутилась тонкая спираль пепла, уже почти незаметная.

— Рад… разнообразить вашу службу, — выдавил я.

Бурцев поднял топор в знак приветствия.

— Лев Семёнович Бурцев. Медицинское сопровождение.

Сомов посмотрел на его раны, на топор, на лежащих мятежников.

— Вижу, сопровождение было убедительным.

— Старались.

Я хотел сказать что-то ещё. Про Наталью. Про Ветрова. Про беглецов, которых нужно найти раньше мятежников. Про серые повязки, дирижабль, списки, приборы, мой воздух, синий свет в артефактах. Всё это толпилось в голове, требуя выйти наружу, пока я снова не окажусь на больничной койке с очередным доктором, который запретит мне жить активно. Но сил уже не осталось.

Кабинет императора

Кабинет самодержца Бориса V Годунова был устроен так, чтобы человек, входивший в него, сразу понимал: здесь власть не нуждается в украшениях. Высокие окна выходили на внутренний двор дворца. За стёклами медленно падал мокрый майский снег, редкий, злой, неуместный для весны. На стене висела карта Империи, от польских земель до Аляски, от ледяных северных портов до дальних крепостей Африканского Рога. Под картой стоял длинный стол, заваленный папками, телеграфными лентами, фотографическими снимками и докладами с красными печатями.

Борис сидел во главе стола. Он не повышал голоса, не стучал кулаком, не перебивал докладчиков. Только читал. Медленно, внимательно, иногда делая пометки узким карандашом на полях. Человека менее опытного такая тишина могла бы обмануть, но все присутствующие знали: государь в спокойствии был опаснее, чем многие в ярости.

Рядом стоял его младший брат, Великий Князь Всеволод Алексеевич. Вот в нём-то спокойствия не было и в помине. Он ходил вдоль стола, заложив руки за спину, и каждый его шаг отдавался по паркету коротким сухим ударом. Высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и холодными глазами, Всеволод сейчас напоминал клинок, который слишком долго держали в ножнах. Внутри него кипел гнев, и даже старшие чины силовых управлений, привыкшие к крикам, допросам и смертям, старались не встречаться с ним взглядом.

— Ещё раз, — произнёс Великий Князь. — Медленно. Чтобы я понял, где именно Империя вчера ослепла, оглохла и лишилась рук.

Начальник столичной жандармерии вытянулся.

— Ваше Императорское Высочество, захват манежа был проведён группой численностью от сорока до шестидесяти человек. Часть проникла под видом обслуживающего персонала, часть — через служебные ворота. Были применены артефакты подавления дара неизвестного образца, предварительно размещённые внутри здания.

— Неизвестного образца, — повторил Всеволод. — Как удобно. У нас всё теперь неизвестного образца. Дирижабль неизвестно где переделали, артефакты неизвестно кто собрал, людей неизвестно кто провёл, а потом неизвестные мятежники похитили десяток представителей известных фамилий прямо из столицы. Может, мне тоже сделаться неизвестным, чтобы наконец начать действовать свободно?

— Вы представляете, что это значит для общественности?! — вскипел в одно мгновение Всеволод. — Недовольство и без того уже выплёскивается наружу среди низших слоёв населения, а теперь ещё больше вопросов появится и у аристократии с купечеством. Зачем им подчиняться такому государству, которое не в силах их защитить?

Борис не поднял головы от отчёта:

— Всеволод.

Одного имени хватило для того, чтобы Всеволод замолчал. Он отнюдь не успокоился, просто сжал челюсть и повернулся к следующему докладчику.

Глава столичной Тайной полиции, тайный советник Артамонов, выглядел уставшим. Усталость эта была не физической, а той, что появляется у человека, которому приходится говорить правду, заранее зная, что она никого не устроит.

— Что вы достали из пойманных? — спросил Всеволод. — И не надо канцелярских оборотов.

Артамонов поклонился:

— Почти ничего, Ваше Императорское Высочество.

— Почти?!

— Все задержанные мятежники, находившиеся в сознании после боя у места крушения, раскусили ядовитые капсулы при попытке допроса или сразу после обезоруживания. Действовали синхронно. Яд быстрого действия, нервный. Лекари успели стабилизировать двоих, но оба скончались до извлечения показаний. Ментальное считывание дало только обрывки данных, над которыми сейчас работают наши специалисты. Но можно сказать одно точно: исполнители были подготовлены к захвату специально.

— То есть никто ничего не знает, — сказал Всеволод очень тихо.

— Мы знаем, что это не стихийная рабочая группа, — ответил Артамонов. — Уровень подготовки выше. У них были схемы манежа, списки ценных гостей, судно, подавители, запасной маршрут и дисциплина. Среди них могли быть настоящие радикалы, но кто-то обеспечил их тем, что радикальным кружкам недоступно.

— Кто?

Артамонов промолчал. Всеволод резко обернулся к Борису:

— Вот именно, брат. Кто? Род? Иностранная агентура? Французы? Германские князьки? Наши собственные революционеры, которым захотелось устроить нам маленькую войну в столице? Или охранка сама разводит такой хлев, что уже не отличает приманку от пожара?