Грянули разрозненные выстрелы мятежников. Откуда-то с вершины крыши щёлкнула винтовка, и бегущий вперёд жандарм споткнулся, лицом ударившись о брусчатку. Остальные всё больше палили в воздух, разгоняя всё более и без того кипящую панику, контролировать которую уже было невозможно.

А над площадью висел дирижабль. Огромный, серый, без гербов и названия на борту. Его вытянутая оболочка закрывала половину неба, нижняя гондола висела так низко, что канаты спускались почти до мостовой. Я не сразу понял, как такая громадина оказалась почти в центре Москвы. Потом увидел якоря. Не обычные. Тяжёлые металлические «кошки» с кристаллическими сердечниками были сброшены на крыши соседних зданий, на мостовую, на железные фермы. Они держали судно очень крепко, магическими цепями, дрожавшими в воздухе полупрозрачными звеньями. У лебёдок работали люди, канаты натягивались, гондола чуть покачивалась, но дирижабль не садился. Он завис достаточно низко, чтобы быстро принять живой груз и уйти, пока город только собирается понять, что произошло.

Они подготовились отлично, заранее, прямо до последнего болта. Пленников погнали к трапу, продолжая отделять простых зрителей от остальных. Раненых тоже оставляли, если они не входили в списки. Зато молодых наследников родов, сильных магов, детей чиновников, купеческих представителей и людей вроде Ветрова отбирали тщательно. Не толпа, а капитал. Уж не знаю, в деньгах ли они исчисляли стоимость каждого пленника или как переговорный капитал, но цель становилась очевидной.

Один из мятежников, услышав проклятия какого-то офицера, резко повернулся:

— Нам не трупы нужны, барин. Нам вес за столом нужен. Империя не слушает, ну так мы её заставим. Послушают, никуда не денутся, когда у нас половина её будущего.

В нижнюю гондолу нас загнали быстро. Канаты снаружи начали уходить вверх, якоря отстреливались один за другим, гондола просела, потом качнулась и пошла на подъём. Через узкое окно я увидел манеж сверху. К нему наконец стягивалась жандармерия, пожарные, военные экипажи. Люди бежали по улицам, поднимали головы, кто-то стрелял сигнальными огнями, но никто не открывал настоящий огонь по дирижаблю.

И это было правильным решением. На борту было много заложников. Под нами находилась столица. Сбить такое судно над городом означало убить не только нас, но и накрыть обломками улицы, дома, прохожих. Захватчики точно выбирали транспорт специально для того, чтобы столица внизу становилась для него щитом.

Я проверил цепь. Короткая, крепкая. Браслет на запястье продолжал давить дар. Двери охраняли четверо, у носовой перегородки стоял пулемётчик, ещё двое следили за пленниками с артефактными жезлами. Окна слишком узкие, чтобы пролезть даже ребёнку. Огонь здесь был почти бесполезен. Ткань, масло, лак, дерево, маготехника, оболочка с газом — один неосторожный всплеск — и я сожгу не врагов, а всех.

Наталья тоже просчитывала варианты. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы на коленях сжимались и разжимались. Она смотрела на замки, на охрану, на расстояние до двери, на стойки подавления. Умная. Холодная. И, что особенно ценно, не склонная к истерике.

— Плохие варианты? — тихо спросил я.

— Очень скудные, — ответила она. — Ваши?

— Примерно такие же. Разница только в количестве пожаров, которые я могу устроить до смерти.

— Тогда лучше без пожаров.

— Согласен.

Ветров, сидевший рядом, перестал ругаться и теперь смотрел на внутренности судна с таким выражением, что мне захотелось спросить раньше, чем он сам начал говорить.

— Это не обычная модель, — сказал он вполголоса.

— Что именно?

— Всё. Корпус похож на скоростной почтовый, но гондола грузовая. Винтовые группы усилены, рули переразмерены, оболочка вытянута больше нормы. Собрано грубо, дерзко, с нарушениями трёх десятков правил, но… — он сжал зубы, — быстро. Очень быстро. Если они выйдут за зону городской ПВО, догнать будет почти невозможно.

— Дирижаблями?

— Большинство не успеет подняться и набрать ход.

— Самолёты?

Ветров скривился:

— Трипланы? Они у нас всё ещё капризные игрушки с мотором и крыльями. Смогут подняться, покружить, напугать. Преследовать долго они не способны. А атаковать при заложниках не рискнут — потери будут слишком большими. Сомневаюсь, что кто-то станет рисковать подобным образом. — Он мотнул головой в сторону одного из надзирателей: — Эти всё продумали, до мелочей.

Следом за его словами послышался далёкий рёв моторов. Один, нет, три. Через узкое окно я увидел три маленькие угловатые машины, поднимавшиеся со стороны аэродромов за городом. Трипланы шли неровно, вибрировали в воздухе, набирали высоту с натугой, но всё же догоняли нас по дуге. Догнав на дистанцию выстрела, они не начинали стрелять, продолжая лишь только кружить рядом, пытаясь как-то заставить дирижабль принять выгодный им курс или вовсе заземлиться.

Захватчики занервничали. Внешне они всё ещё держались уверенно: рабочие куртки, серые повязки, грубые сапоги, короткие команды. Но внутри гондолы уже было видно, что это не просто толпа политических самоубийц. На борту имелись пулемётные точки, маготехники у стоек подавления, командиры, знавшие схему судна. Слишком много профессионализма для случайного бунта. Слишком много рабочих лиц для чистой операции родов или охранки. Всё смешалось, и от этого картина становилась непонятнее, отчего и в разы опаснее.