Я подошел к Маре и навис над ней. Отрубленные ноги почти восстановились, рука же восстановилась полностью и прямо сейчас служительница Чернобога пыталась вытащить с её помощью топор засевший в груди. Мара подняла на меня серые глаза, и в них не было ни страха, ни раскаяния.

Я взялся за древко топора, которое заскрипело в моих пальцах.

— Мразь, — процедил я сквозь зубы и выдернул топор из раны. — Я убью и тебя и твоего сраного бога, если потребуется.

Мара усмехнулась окровавленными губами и ничего не ответила. Серые глаза следили за моими руками, поднимающими топор над головой, и белёсая кромка тускло мерцала в сумраке.

Я собирался снести ей голову, разрубить на столь мелкие фрагменты, что даже вся жива мира не смогла бы срастить их воедино. Но позади раздался крик, от которого кровь заледенела в жилах.

— Ярый! Беги!!!

Это был хриплый захлёбывающийся голос Пелагеи. Но было уже поздно топор рухнул вниз, и в ту же секунду уцелевшая левая рука Мары метнулась навстречу и перехватила древко.

Хватка была чудовищной, её пальцы впились в древко с такой силой, что рукоять топора лопнула. Мара резко дёрнула рукоять на себя вгоняя лезвие топора себе в грудь, в районе сердца и наши лица оказались в десятке сантиметров друг от друга. Её глаза заполнила непроглядная чернота, а из полуоткрытых губ поднялся тёмный клубящийся туман.

— Ты сдохнешь вместе со мной. — прохрипела Мара. — Во славу Чернобога.

Из её рта хлынула густая тьма, которая тут же ворвалась в мои ноздри, рот, уши, затопила весь мир погрузив его в непроглядную ночь. Я ощутил, как тело бьётся в судорогах, как ноги подламываются и колени ударяются о мёрзлую землю, а руки безвольно выпускают топор.

Тьма заполнила всё. Исчезли звуки, лес, даже моё тело полученное от прежнего Ярого. А в следующую секунду меня поглотило падение через бесконечный бездронный колодец, заполненный лишь чернотой и холодом.

Подобное падение я уже переживал однажды. Когда трухлявая балка подломилась под ногами на крыше деревянного особняка, и мир закрутился. Тогда в голове пронеслась идиотская мысль про тех, кто строил на века.

Я услышал электронное попискивание, от которого по рукам побежали мурашки. Пульсоксиметр, я знаю этот звук, потому что слышал его в девяносто втором, когда навещал Степаныча в кардиологии после первого инфаркта. Короткие ритмичные писки, каждый из которых подтверждает, что сердце ещё бьётся.

Потом пришел запах хлорки и спирта, от которого защипало в ноздрях. Больничный запах, который невозможно спутать ни с чем другим.

Я резко попытался встать, но тело запротестовало одарив меня волной боли. Боли, которая не шла ни в какое сравнение с тем что я ещё секунду назад испытывал сражаясь с Марой. Открыв глаза я увидел старческие руки запутанные в проводах и трубках. От резкого движения что-то запищало с тыльной стороны ладони. А, понятно. Это дёрнулась игла капельницы, которую я едва не вырвал с мясом.

Над головой белел плоский гладкий потолок с квадратными плитками и встроенным светильником, залитым матовым пластиком. Ни закопчённых брёвен, ни мха между венцами, обычный потолок двадцать первого века, от одного вида которого у меня перехватило горло.

Палата была небольшой, на одну койку. Справа стоял стул, а на стуле спал Андрюха. Стажёр скрючился в неудобной позе, уронив голову на грудь, а руки свесились по бокам. Под глазами тёмные круги, подбородок зарос недельной щетиной, а на коленях лежал смартфон грозивший рухнуть на пол в любую секунду.

Я пошевелил пальцами на руках, потом на ногах. Всё работало, хотя мышцы ощущались ватными и непослушными. Дряхлое немощное тело шестидесятивосьмилетнего архитектора-реставратора, пролежавшее без движения чёрт знает сколько времени. Не двадцатилетнее тело хранителя священной рощи, а именно что тело старой развалины.

Телефон наконец упал с Андрюхиных колен и шлёпнулся на пол. Стажёр вздрогнул, поднял голову, проморгался и несколько секунд таращился на меня. Его зрачки расширились, рот раскрылся, и Андрей вскочил со стула опрокинув его.

— Иван Петрович! — заорал он, и голос его взвился до фальцета. — Вы очнулись! Наконец-то! Слава богу!

Он разрыдался, здоровый мужик стоял посреди больничной палаты и плакал навзрыд, размазывая слёзы по небритым щекам тыльной стороной ладони. Плечи его тряслись, а из открытого рта вырывались судорожные всхлипы вперемежку с бессвязными словами, из которых я разобрал только «два месяца» и «врачи крест поставили».

— Два месяца, Иван Петрович, — выдавил Андрей, утираясь рукавом и шмыгая носом. — Вы в реанимации провалялись два месяца. Врачи уже отключать хотели, говорили, что безнадёжный случай, что мозг не восстановится. А я не дал, точнее дал, на лапу главврачу, ну он и оставил вас под аппаратами ещё на квартал. Я каждый день приходил! Каждый день сидел у вашей койки и верил, что очнётесь. Маринка, жена моя если помните, так вот она материла меня на чём свет стоит. Мол ипотека горит, а я лишнюю копейку на ваше содержание отдаю. А как иначе? Вы ведь… Это ведь всё из-за меня. Если бы я тогда не полез без страховки…