— Ты охренел, пап? — пробормотал он.

— Где она? — голос Максима звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.

— Где кто?

Максим наступил ему на ногу — тяжело, грубо, не отводя взгляда.

— Не играй со мной, щенок. Где Александра?

Кирилл зашипел от боли, попытался вывернуться, но хватка отца была мёртвой.

— В ванной, — выдавил он. — Заперлась. Психованная. Я её пальцем не трогал, пап, честно…

Максим увидел кровь на кулаке Кирилла. Свою? Чужую? Он наклонился, заглянул сыну в глаза — и понял, что тот в отключке. Не алкоголь, не наркотики — тупая, животная пустота. В таких глазах не живёт человеческое.

— Ты тронул её, — сказал Максим. Не вопрос. Факт.

— Да что ты привязался? Телка как телка.

Максим разжал руку. Кирилл рухнул на пол, потирая шею.

— Сиди здесь, — приказал Максим. — Не двигайся. Если ты встанешь, я тебя убью.

Кирилл хотел что-то сказать, но взглянул на отца и закрыл рот. Допившийся, обдолбанный, жалкий — он всё ещё помнил, на что способен его отец. Видел однажды. В двенадцать лет. И больше никогда об этом не спрашивал.

Максим пошёл по коридору. Двери. Гостиная. Кухня. Ванная — в конце, приоткрытая дверь, щеколда снаружи.

Он постучал. Тихо. Только не напугать.

— Саша, это я. Открой.

Шорох. Всхлип. Лязг щеколды.

Дверь открылась.

И он увидел её.

Она стояла на пороге — маленькая, худая, бледная как полотно. Волосы растрёпаны, под глазом начинал расплываться синяк, губа разбита, из уголка рта запёкшаяся кровь. Глаза — огромные, серые, полные слёз — смотрели на него с таким отчаянием, что у Максима перехватило горло.

Она была в его футболке. Нет — в своей, но чужой. Растянутой, мятой, с оторванной пуговицей.

Он шагнул вперёд и протянул руку. Не схватил. Просто протянул, раскрытой ладонью вверх — жест, который она могла принять или отвергнуть.

— Идём, — сказал он.

Она посмотрела на его руку. Потом на его лицо. Потом — в коридор, откуда доносилось пьяное бормотание Кирилла.

— Он… — начала она.

— Он больше никогда к тебе не прикоснётся, — повторил Максим те слова, которые уже говорил в трубку. — Я обещаю.

Она смотрела на него долго. Потом её губы дрогнули — и она шагнула вперёд, упала в его объятия, как подрубленная. Вцепилась в его рубашку, уткнулась лицом в грудь и разрыдалась — громко, страшно, взахлёб.

Максим обнял её. Одной рукой — за талию. Второй — за затылок, прижимая к себе, закрывая от всего мира. Дрожащую, маленькую, такую хрупкую, что боялся сломать.

— Всё, — сказал он ей в макушку. — Тихо. Всё кончилось. Я здесь. Я тебя не отдам.

Она плакала, а он держал её, и в голове у него была только одна мысль:

«Он заплатит. Кирилл заплатит за это. Но сейчас — только она. Сейчас я спасу её. А потом — я никогда её не отпущу».

Он вёл её через коридор, не отпуская руки.

Кирилл сидел на полу, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Он уже отключился — алкоголь и наркотики сделали своё дело. Саша бросила на него быстрый взгляд и тут же отвернулась. Горло сжалось от отвращения.

Максим не смотрел на сына. Он смотрел только на неё.

— Твои вещи?

— Там, в гостиной, — прошептала она.

Он зашёл в гостиную, собрал её куртку, сумку, кеды — молча, быстро, не спрашивая. Накинул куртку ей на плечи. Бережно, как ребёнку.

— Идём.

В лифте они стояли молча. Она смотрела на его руку — большую, жилистую, с тёмными волосками, которая сжимала её ладонь, — и чувствовала, как страх постепенно отпускает. Не уходит, нет. Но отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому, надёжному, как его рука.

На парковке он открыл дверцу машины, помог ей сесть, пристегнул ремень. Зачем-то поправил прядь волос, упавшую на лицо, — большими, грубыми пальцами, невероятно осторожно.

— Куда? — спросил он, садясь за руль.

— В общагу, — ответила она.

— Нет.

Она повернула голову. Его профиль — жёсткий, сосредоточенный — освещался огнями ночного города.

— Что значит «нет»?

— Кирилл знает, где твоя общага. Он не успокоится. Он будет звонить, писать, караулить под дверью. Пьяный или обдолбанный — неважно. Он опасен. Ты не вернёшься туда сегодня.

— Но… — начала она.

— Ты едешь ко мне, — перебил её Максим. Не спросил. Сказал. — Переночуешь. Завтра решим, что делать дальше. Сейчас ты в таком состоянии, что не можешь принимать решений. Я их приму за тебя.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что он не имеет права, что она не вещь, что она сама разберётся. Но слова застряли в горле — потому что он был прав. Она не могла вернуться в общагу. Она не могла оставаться одна. Она не могла — ничего.

И только сейчас, в тепле машины, в его запахе — виски, табак, кожа, — она поняла, как сильно устала. Как долго держалась. И как приятно — впервые за долгое время — чувствовать, что кто-то сильнее держит её.