Иногда он поднимал глаза, смотрел на неё — и на секунду его лицо смягчалось. Потом он снова возвращался к работе.

Они ещё не спали вместе.

После того поцелуя на диване — первого осознанного, первого настоящего — между ними будто что-то замерло. Как будто оба боялись сделать следующий шаг. Максим — потому что чувствовал себя старым и недостойным. Саша — потому что боялась показаться навязчивой или, что хуже, продажной.

Но напряжение росло. Оно висело в воздухе, как гроза перед дождём. Каждый случайный взгляд, каждое случайное касание — его пальцы, когда он передавал ей чашку; её рука, когда она поправляла край скатерти — всё это было пропитано электричеством.

На седьмой вечер Максим не выдержал.

Они ужинали на кухне — без прислуги, вдвоём. Он приготовил пасту — неумело, но старательно, и Саша, глядя, как этот огромный, опасный мужчина мешает соус деревянной лопаткой, чуть не расплакалась от умиления.

— Вкусно, — сказала она.

— Врёшь, — ответил он, но без злости.

— Немножко.

Он улыбнулся — своей новой улыбкой, не той, ледяной, а тёплой, почти мальчишеской.

— Саша, — сказал он, откладывая вилку. — Нам нужно поговорить.

Она поставила бокал.

— О чём?

— О том, что будет дальше. Между нами.

Сердце ухнуло вниз.

— Я думал об этом всю неделю, — продолжал он, глядя на неё в упор. Серые глаза, тяжёлые, честные. — Ты живёшь в моём доме, но мы спим в разных комнатах. Ты — моя гостья, моя... не знаю, кем. Я не могу прикоснуться к тебе, потому что боюсь, что ты решишь: я пользуюсь твоей слабостью. А ты не прикасаешься ко мне, потому что... почему, Саша?

Она опустила глаза.

— Потому что я не знаю, кто я для тебя, — сказала тихо. — Спасённая? Должница? Любовница, которую держат в золотой клетке?

— Чёрт возьми, — он отодвинул тарелку, подался вперёд. — Ты — не должница. Не любовница. Ты — девушка, которую я...

Он замолчал. Сжал челюсть.

— Которую вы что? — спросила она.

— Которую я люблю, — выдохнул он, как будто эти слова причиняли боль. — Чёрт, Саша, я люблю тебя. Я люблю тебя с той ночи на набережной. Я люблю тебя так, что не могу дышать. И я не знаю, что с этим делать.

Она смотрела на него. Сердце колотилось так, что, казалось, он слышит.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже не знаю. Но я тоже... — она запнулась. — Я тоже вас.

Он встал. Обогнул стол. Опустился перед ней на корточки — огромный мужчина у её ног, и в его глазах не было власти. Была только мольба.

— Тогда, — сказал он, беря её руки в свои, — может быть, хватит «выкать»?

Она улыбнулась. Первый раз за неделю — по-настоящему, не сквозь боль.

— Хватит, — сказала она. — Максим.

Он поцеловал её пальцы — сначала один, потом другой, потом каждый. Медленно, благоговейно, как святыню.

— Пойдём со мной, — сказал он.

— Куда?

— Ко мне. В спальню.

— А если я скажу «нет»?

— Тогда я вернусь в кабинет и буду ждать, пока ты скажешь «да». Даже если это займёт годы.

Она посмотрела в его глаза — и поняла, что он не врёт.

— Не надо ждать, — прошептала она. — Я и так слишком долго ждала. Сама не зная чего.

Он поднялся, потянул её за руку.

Максим вёл её по коридору. Держал за руку — крепко, но не больно. Саша шла за ним и чувствовала, как колотится сердце — не от страха, нет. От предвкушения.

В его спальне пахло им — деревом, табаком, виски. Здесь не было цветов, не было салфеток, не было ничего лишнего. Огромная кровать с тёмным изголовьем, кресло у окна, низкий свет. И тишина.

Он остановился у кровати. Повернулся к ней.

— Саша, — сказал он. — Если ты передумала — скажи сейчас. Пожалуйста.

Она посмотрела на него. На этого большого, опасного мужчину, который стоял перед ней с таким лицом, будто она могла разбить ему сердце одним словом.

— Никогда не была так уверена, — ответила она.

Он сделал шаг вперёд. Его руки легли на её талию — осторожно, как будто она могла разбиться. Он наклонился и поцеловал её — медленно, глубоко, так, что у неё закружилась голова.

Его губы были тёплыми, чуть шершавыми. Пахли кофе.

Она сдалась. Вцепилась в его плечи, прижалась всем телом — и почувствовала, как он вздохнул. Как его руки смяли ткань её платья. Как он держал её так, будто боялся, что она исчезнет.

— Я не сломаюсь, — прошептала она.

— А я боюсь, что сломаюсь я, — ответил он хрипло.