Долина встретила нас теплом и буйством красок, словно в насмешку над суровыми горами, оставшимися позади. Я сидела у окна кареты, жадно впитывая новые впечатления — ярко-зелёные луга, усыпанные душистыми цветами, которые я никогда раньше не видела, аккуратные домики с черепичными крышами, похожие на игрушечные, и люди — одетые в яркие ткани, смуглые, улыбчивые, совсем непохожие на северян с их суровыми лицами и сдержанными манерами. Микаэль, сидевший напротив, тоже не отрывался от окна, и я ловила себя на том, что смотрю не на пейзажи, а на него — на то, как загорелая кожа (он обгорел в первый же день в горах, несмотря на все предосторожности) контрастирует со слегка выцветшими тёмными волосами, как оживлённо блестят глаза, как он покусывает губу, когда ему что-то особенно интересно. Я тут же одергивала себя, напоминая, кто он и кто я, но сердце отказывалось слушаться голоса разума и билось чаще всякий раз, когда он оказывался рядом. Мира, кажется, что-то замечала, но деликатно молчала, только поглядывала на меня с понимающей полуулыбкой, от которой я то и дело краснела и отворачивалась к окну, делая вид, что увлечена пейзажами.

К вечеру мы добрались до столицы королевства — города, который местные называли Санктус, что значило «священный». И название полностью себя оправдывало: город поражал воображение. Если их родная столица была суровой крепостью, выстроенной для защиты, то Санктус цвел и благоухал, как роскошный сад. Белокаменные здания с колоннами и арками, фонтаны на каждой площади, статуи древних богов и героев, увитые плющом, и повсюду душистые и яркие цветы — в кадках, в вазонах, просто растущие вдоль мостовых. Я чувствовала себя так, будто попала в сказку, и даже Мира, обычно сдержанная в эмоциях, ахала и хватала меня за руку, указывая то на одну диковинку, то на другую. Микаэль же, казалось, впитал в себя атмосферу города и преобразился — расправил плечи, улыбался прохожим, и в нём вдруг проявилось то, чего я раньше не замечала: истинно королевское достоинство, смешанное с южной расслабленностью. В местном дворце их ждали — гонец прискакал заранее, и король с королевой пригласили принца и его спутниц на официальный приём вечером того же дня.

Приём оказался пышным до неприличия — таких нарядов, таких драгоценностей, такой откровенной роскоши я не видела даже в родном дворце. Местная знать, разодетая в пух и прах, разглядывала их с любопытством, особенно девушек — кто они такие, почему путешествуют с принцем, откуда у них такие манеры и такая уверенность. Я старалась держаться с достоинством, которому научилась за годы притворства, и даже Мира, обычно терявшаяся в больших скоплениях народа, сегодня была на высоте. Микаэль представил их как своих личных помощниц и близких подруг, и это заявление вызвало шепоток в толпе, но никто не посмел усомниться в словах принца. Самый неожиданный момент наступил, когда к нам подошел молодой человек в ослепительно-белом костюме, с хитрой улыбкой и глазами цвета весеннего неба.

— Принц Теглион Микаэль, я так много слышал о вас, — сказал он, протягивая руку для пожатия. — Позвольте представиться: принц Ксавье Дарси, младший сын короля Эдмунда Дарси. Мне поручено быть вашим гидом по нашему прекрасному городу. И, конечно же, я в полном распоряжении ваших очаровательных спутниц, — принц Ксавье Дарси галантно поклонился мне и Мире, и я почувствовала, как Микаэль рядом с нами напрягся, а в его взгляде мелькнуло что-то очень похожее на ревность.

Ксавье оказался полной противоположностью Микаэлю — легкомысленный, остроумный, с искрами авантюризма в голубых глазах, он буквально источал обаяние, и даже Мира, обычно стойкая к мужским чарам, пару раз смущенно улыбнулась его шуткам. Я же держалась настороженно — слишком уж быстро и легко он втирался в доверие, слишком уж пристально разглядывал их с Мирой, особенно её, будто оценивая, взвешивая, прикидывая что-то. Микаэль, заметив этот взгляд, инстинктивно сделал шаг вперед, загораживая меня собой, и это движение не укрылось от Ксавье — тот усмехнулся, но ничего не сказал, только перевел разговор на другую тему. Весь вечер я чувствовала на себе два взгляда — один жгучий, ревнивый, принадлежащий Микаэлю, и второй — изучающий, оценивающий, принадлежащий Ксавье. К концу приёма у меня нешуточно разболелась голова от всего этого напряжения вокруг моей скромной персоны, и я с облегчением покинула зал, уйдя в отведенные нам покои

— Этот Ксавье... он опасен. Слишком сладкий, чтобы быть искренним, — Мира, укладываясь спать, наконец заметила это. Я кивнула, соглашаясь, и подумала, что предстоящие дни в Санктусе будут не такими безоблачными, как казалось сначала.

Утром принц Ксавье Дарси явился собственной персоной, чтобы показать нам город, и отказаться от его «гостеприимства» было невозможно — это выглядело бы оскорблением для королевской семьи. Мы гуляли по мощёным улочкам, заходили в лавки с диковинными товарами, пили ароматный кофе в уличных кафе, и Ксавье, надо отдать ему должное, был прекрасным гидом — знал каждую улочку, каждую легенду, каждую историческую деталь. Я понемногу расслабилась, решив, что, возможно, я просто слишком подозрительна, и даже позволила себе улыбнуться паре шуток от принца Дарси. Микаэль же мрачнел с каждой минутой, и когда Ксавье, проходя мимо фонтана, предложил мне руку, чтобы помочь перешагнуть через лужу, Микаэль вдруг резко шагнул вперёд, перехватил мою руку.

— Я сам помогу. Элле не надо беспокоиться. — Микаэль сказал это с плохо скрываемым раздражением.

Ксавье поднял бровь, усмехнулся и отступил, но в его глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение — будто он только что подтвердил свои подозрения. Я покраснела, взволнованно выдернула руку и быстро пошла вперёд, усиленно делая вид, что любуюсь архитектурой. Хотя в этот самый момент в моей душе бушевала буря из смущения, злости и странной, пугающей радости от того, что Микаэль так явно проявил свою ревность.

Вечером, когда мы с Микаэлем остались вдвоём в небольшом внутреннем садике, отведённом для нашей компании, Микаэль вдруг схватил меня за руку и заговорил быстро, сбивчиво, глядя куда-то в сторону.

— Элла, я должен сказать тебе нечто важное для меня. Я понимаю, что это неправильно, что ты можешь подумать превратно обо мне, но я больше не могу молчать. То, что я чувствую к тебе это не дружба. Это не просто благодарность за то, что ты согласилась ехать со мной. Это... — Микаэль замолчал и сглотнул, и я почувствовала, как у меня самой пересохло в горле. — Я понимаю, что я принц, а ты простая девушка, но мне всё равно. Я никогда в жизни не встречал никого, с кем мне было бы так легко, так спокойно, так правильно. Ты не смотришь на меня как на титул, ты видишь во мне человека. И я... — он наконец повернулся и посмотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько отчаянной надежды, что у меня защемило сердце. — Я люблю тебя, Элла. Я понимаю, как это глупо звучит, как это невозможно, но я ничего не могу с собой поделать.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть из груди в этот самый момент. Тишина, повисшая между нами, длилась, казалось, целую вечность. Я смотрела в его глаза — такие искренние, такие открытые, такие напуганные моим молчанием — и чувствовала, как внутри рушатся все стены, которые я строила годами. Стены, отделявшие меня от чувств, от надежд, от мечты о том, что я могу быть просто девушкой, которую любят, а не инструментом, не прикрытием, не пешкой в чужой игре.