Мне очень не нравился этот взгляд.

Но я продолжала.

— Марк после драки. Он на обезболивающем. У него бок чёрный. Хотите доиграть этот цирк до скорой — пожалуйста. Но без меня.

И вот после этого стало тихо.

Совсем.

Отец Марка медленно выдохнул.

Потом посмотрел на сына.

Потом на меня.

Потом снова на сына.

— Садись в машину, — сказал он уже иначе. Без крика. Но от этого почему-то ещё тяжелее.

Марк не двинулся.

Я почувствовала, как он весь будто каменеет рядом со мной.

— Я сам доеду, — сказал он.

— У тебя нет выбора.

— Есть.

— Марк.

— Нет.

Они снова пошли на новый круг.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Просто потому, что если бы не сделала этого, сама бы начала орать.

Когда открыла, приняла решение почти мгновенно.

Очень глупое.

Очень эмоциональное.

И, наверное, единственно возможное.

— Тогда он поедет со мной, — сказала я.

Оба повернулись ко мне.

Сразу.

— Что? — одновременно спросили они.

Я сама не успела толком подумать.

Просто сказала дальше:

— Я вызову ему другое такси. Или довезу с водителем. Или ещё как-нибудь. Но не сейчас. Не с вами. Потому что вы оба сейчас не в том состоянии, чтобы садиться в одну машину.

На лице отца Марка впервые мелькнуло что-то вроде настоящего удивления.

Марк уставился на меня так, будто я только что ударила молнией по асфальту.

Прекрасно.

Теперь и я псих.

— Ника, — начал он.

— Молчи.

— Что?

— Просто молчи одну минуту, Громов. Одну. Это рекорд будет.

Он замолчал.

Чудо.

Я посмотрела на его отца.

— Я не знаю, какие у вас отношения, и лезть не собираюсь. Но сейчас он в таком виде не поедет с вами.

Мужчина долго смотрел на меня.

Слишком долго.

Потом вдруг спросил:

— И кто вы ему такая?

О, вот это уже было мерзко.

Я почувствовала, как Марк рядом дёрнулся.

Но ответила сама.

— Человек, который не хочет, чтобы ваш сын сегодня добил себя окончательно.

И, кажется, именно этот ответ его отцу совсем не понравился.

Он усмехнулся.

Очень холодно.

— Понятно.

Марк шагнул вперёд.

— Я сказал, тебе ничего не понятно.

— Замолчи.

— Нет.

— Хорошо, — резко сказал его отец. — Хочешь валять дурака — валяй. Но завтра в десять ты будешь дома. И без фокусов.

— Посмотрим.

— Нет, Марк. Не “посмотрим”.

Он открыл дверь машины и добавил уже тише, но так, что по коже пошёл холод:

— И подумай очень хорошо, чего тебе будет стоить этот новый каприз.

После этого сел за руль, хлопнул дверью и уехал так же резко, как появился.

Только фары скользнули по мокрому асфальту — и всё.

Парковка снова стала тихой.

Слишком тихой.

Я стояла и чувствовала, как у меня дрожат руки.

И как всё внутри до сих пор гудит после этого разговора.

Рядом тяжело дышал Марк.

Я посмотрела на него.

На разбитую губу.

На тёмный взгляд.

На то, как у него сжаты кулаки.

— Марк...

Он резко отвернулся.

Провёл рукой по волосам.

Потом ударил ладонью по крыше своей машины.

Не сильно.

Но зло.

Очень.

— Чёрт.

Я вздрогнула.

И почему-то именно этот короткий срыв, не драка, не резкость, не наглость — а один-единственный удар по металлу — вдруг показался страшнее всего остального.

Потому что в нём было слишком много настоящего.

Слишком много того, что он обычно не показывает.

— Эй, — сказала я тише.

Он не ответил.

Я подошла ближе.

Осторожно.

Будто к раненому зверю, который может либо отступить, либо сорваться.

— Марк.

Он наконец повернулся.

И в глазах у него было столько злости, усталости и какого-то дикого внутреннего напряжения, что у меня всё сжалось.

— Не смотри на меня так, — сказал он хрипло.

— Как?

— Будто тебе меня жалко.

Я замерла.

Потому что он попал.

Точно.

— Мне не жалко тебя, — соврала я.