Я выключила свет и долго лежала, глядя в потолок, в котором отражались огни чужого города, и думала: «не сейчас» — это ведь не «никогда».

А «никогда» я сказать не могу — я выбросила его три года назад своими руками.

Тогда мне казалось, что это сила.

Но почему тогда сейчас я чувствую себя слабой?

Тридцатого декабря контора работала последний день перед праздниками, и я впервые увидела Глеба не наедине.

В этот день даже его вышколенная контора немного оттаяла. На ресепшене появилась маленькая ёлка — кто-то из девушек принёс из дома, поставил, украсил тремя шарами. На одном столе лежал пакет с мандаринами, и запах мандаринов — единственный живой запах, который я тут вообще слышала, — тихонько пробивался сквозь стерильный фильтрованный воздух. Люди работали вполсилы: переписывались, поглядывали на часы, кто-то под столом заворачивал кому-то подарок в шуршащую бумагу. За окном валил крупный медленный снег, и башни напротив тонули в нём, как в молоке. Город перед праздником.

А посреди этого предновогоднего тепла сидел за стеклом человек, которому всё это было ни к чему.

За стеклянной стеной наших вечеров он был один человек. Здесь, среди своих десяти, он был другой — и я полдня сидела за своим столом и смотрела сквозь стекло, как он этот другой.

Я думала, что знаю его. Я знаю его наедине: точного, сухого, неожиданно смешного, человека, который говорит мне правду и которому я зачем-то верю. Я не видела его в стае.

В стае он был царь, которого не любят.

Это видно сразу, если уметь смотреть, а я умею.

Его десять человек работали хорошо — быстро, тихо, без болтовни. Но они работали не как команда. Они работали как люди, каждый из которых очень не хочет ошибиться при нём.

Я наблюдала за этим полдня, и картинка собиралась сама. Двое у дальнего окна вполголоса обсуждали, кто куда едет на праздники, — пока он был у себя; стоило ему выйти в зал за водой, оба смолкли и уткнулись в экраны, будто их застали за чем-то стыдным. Девушка с ресепшена, та, что принесла ёлку, при его приближении быстро задвинула мандарины в ящик. По залу, когда он выходил из кабинета, проходила маленькая волна — спины чуть прямее, голоса чуть тише, движения чуть точнее. Когда он возвращался к себе и закрывал дверь, волна откатывала, и все выдыхали, не подавая виду, что выдыхают.

Они не подходили к нему просто так. Никто не зашёл поздравить заранее, не сунул мандарин, не позвал на общий чай. К нему подходили только по делу, говорили коротко и уходили с облегчением человека, благополучно сделавшего опасную работу. В предпраздничный день, когда вся страна обнимается и желает друг другу всякого, вокруг него был ровный круг пустоты в три шага шириной, и он сидел в центре этого круга и, кажется, даже не замечал его — привык.

Я узнавала это. Я десять лет проработала в местах, где меня не замечали, — и научилась читать офис, как читают погоду. Этот офис показывал ровно одно: его боятся. Его уважают, им дорожат, у него хотят учиться — и его боятся. Никто из этих десяти не сел бы с ним пить вино после семи. Никто, кроме меня.

И тут я поняла одну вещь, от которой мне стало нехорошо.

Я для него — не одна из десяти. Я единственный человек в этом здании, с которым он живой.

Он держит меня рядом не потому, что я полезна. Полезных у него полный зал. Он держит меня рядом потому, что я — единственная, кто его не боится. Единственная, при ком ему не надо быть царём.

Он одинок. Не как богатый человек, которому скучно. А по-настоящему, до дна, как одинока я. И из всего этого блестящего мира он нашёл одного человека, рядом с которым ему тепло.

Меня.

Ту, что пришла его убить.

В обед произошла мелочь.

Один из его людей — тот самый тревожный худой мальчик, Лёша, который и в первый мой день смотрел дольше других, — что-то напутал в бумаге, которую готовил Глебу на подпись. Не страшно, поправимо. Но он понёс эту бумагу так, будто нёс себе приговор: я видела через стекло, как он сначала постоял у своего стола, собираясь, как одёрнул свитер, как два раза подходил к двери кабинета и отступал, и только на третий постучал.

Глеб посмотрел бумагу. Нашёл ошибку — мгновенно, он всё находит мгновенно. И я приготовилась увидеть, как он его уничтожит, — потому что так делают все цари, которых боятся, я насмотрелась.

Он не уничтожил.

Он показал мальчику ошибку, сказал три слова — я не слышала какие, но по лицу Лёши было видно, что не злые, — и отпустил. Мальчик вышел не раздавленный. Просто очень серьёзный.

И я поймала себя на том, что мне это… понравилось. Что я сижу и радуюсь, что он не унизил своего сотрудника. Что я ищу в нём хорошее и радуюсь, когда нахожу.