Я отвернулась к экрану и сказала себе очень холодно: вот так это и работает. Вот так разумные взрослые женщины и оправдывают чудовищ — по одной маленькой мелочи за раз. «Он не накричал на Лёшу». «Он сказал мне правду». «У него красивые руки». По крупице, по крупице, пока чудовище не станет человеком, а ты — той, кто его покрывает.

Мой папа тоже умел не унижать людей. Мой папа за всю жизнь не унизил ни одного. И где мой папа.

Я открыла работу и стала работать. Работа — это холод. Холод я понимаю.

А работая, я между делом увидела то, что искала.

Я не лезла. Я честно не лезла — я просто делала свой кусок, а в моём куске, как всегда, видно соседние. И в одном из соседних мелькнула знакомая мне аккуратность: деньги, которые ушли по кругу и вернулись чуть-чуть другими, чем ушли. Так бывает, когда что-то отмывают, — и так бывает, когда кто-то очень старается, чтобы выглядело, будто ничего не отмывают. Разница в одном движении, и это движение я узнала: я сама так умею.

Я посмотрела на это спокойно, как смотрю на всё. Отметила. Запомнила, куда смотреть, когда придёт время.

Когда придёт время.

Раньше эти три слова звучали у меня внутри твёрдо и радостно — как «скоро». Сегодня они впервые прозвучали как «осталось недолго». И мне это не понравилось.

Я нашла ещё один кирпич — из тех, что могла бы добавить к письму, чтобы в тот день его завалило вернее. Рука сама потянулась запомнить, сохранить, отложить для дописки. И вместо привычного холодного удовлетворения я почувствовала, как под рёбрами затягивается тот узел.

Я всё ещё, по привычке, собирала на него то, чем могла бы добить, — против человека, которого уже хотела перестать ронять.

Обе работы шли во мне одновременно. Я строила ему дом и подводила под этот дом заряд. И не могла остановить ни то, ни другое.

В шесть он вышел из кабинета и подошёл к моему столу. Зал к этому времени почти опустел — люди разбежались по своим праздникам, к своим ёлкам, к своим живым; кто-то, уходя, выключил гирлянду на маленькой ёлке у ресепшена, и теперь она стояла тёмная. Остались гореть две лампы — над его столом и над моим, как всегда. За окном всё так же валил снег.

— Завтра Новый год, — сказал он. Будто сообщал погоду.

— Завтра Новый год, — согласилась я.

— У вас есть с кем?

Простой вопрос. Я могла соврать — у меня заготовлено три версии семьи на такие случаи, гладкие, проверенные. Я почему-то не стала.

— Нет, — сказала я. — Ни с кем. Десять лет ни с кем.

Он посмотрел на меня. Не с жалостью — он не умеет жалеть, и слава богу, жалости я бы не вынесла. Просто посмотрел, как смотрят на своего.

— У меня тоже, — сказал он. — Десять лет.

Мы стояли в пустом зале, двое людей, у каждого из которых десять одиноких лет за спиной, и ни один из нас не знал — а я как раз знала, — что это одни и те же десять лет. Что мой счёт начался ровно тогда, когда оборвался год, в котором не стало папы. А его — тогда, когда его вытолкнули. Один и тот же пятнадцатый год сделал нас обоих такими, какие мы есть. Только он этого не знал.

— Приходите ко мне, — сказал он. — Завтра. На Новый год. Не как на работу.

Я должна была сказать «нет».

«Нет» было единственным правильным ответом. Провести с ним новогоднюю ночь — это уже не вечер за работой, это шаг, после которого назад дороги нет, а я и так на самом краю.

— Хорошо, — сказала я.

Он кивнул, будто иначе и быть не могло, и ушёл за пальто.

А я осталась стоять в пустом зале его конторы, в которой его боятся все, кроме меня, и думала о том, что завтра в новогоднюю ночь я приду в дом к человеку, которого убил мой отец… нет.

Которого я пришла убить.

Я перепутала местами. Первый раз за десять лет перепутала, кто кого.

Я очень испугалась этой оговорки.

Я приехала к нему в десять вечера тридцать первого декабря.

Без платья на этот раз — в простом, тёмном, своём. Без линз. В очках. Я не хотела быть той женщиной из зеркала сегодня. Сегодня мне нужна была я — настоящая, в очках, считающая. Я думала, в очках мне будет легче держаться.

Я ошиблась во всём, что думала про этот вечер.

Пентхаус был тот же — триста квадратов, чёрные окна, город внизу как рассыпанная горсть огней. Но он зажёг только две лампы, и от этого огромная холодная комната впервые стала похожа не на витрину, а на жильё. Он был без пиджака, в одной рубашке, с закатанными рукавами, и выглядел моложе и проще, чем в конторе. На столе стояло вино и какая-то еда, которую он, видимо, заказал, потому что сам он, я уверена, не готовит, как не готовлю я.