— Мы, безусловно, сделаем всё возможное.

Наш экипаж въезжает в проклятый лес. Внутренняя тьма мгновенно начинает пожирать нас — карету за каретой. Деревья неправдоподобно высоки, их толстые ветви свисают и торчат, как кости. Чем глубже мы едем, тем тише становится мир. Справа мы слышим шорох певчих птиц — обычную лесную жизнь. Но слева доносится лишь абсолютная тишина.

— Ещё не поздно повернуть назад, — кричит Уильям снаружи. — В эшвудской гавани уже стоят на якоре лодки.

Дориан качает головой, глядя на меня.

— Нет. Мы должны изучить этот проклятый лес. Как мы сможем убить демона, если сначала не столкнёмся с его хитростями?

Он стучит костяшками по дереву.

— Вперёд.

Мой муж, кажется, не знает страха.

Ненароком я замечаю, как маняще вьются розовые цветы на одной из опушек. Мы едем всё глубже, они вскоре исчезают из вида.

Послеполуденное время пролетает незаметно, наконец наступает ночь. Дориан приказывает поставить кареты плотным кругом — он лично следит за каждой деталью. Верёвки натянуты между деревьями, как паутина, Дориан вешает колокольчик на самый конец.

— Если что-то пошевелится, мы узнаем раньше, чем черви.

Внутри кареты на каждом сиденье устраивают временную постель: одну для Дориана, одну для меня. Мы лежим друг напротив друга, освещённые единственным масляным фонарём, свисающим сверху.

Мы ненадолго остаёмся одни, затем раздаётся стук в дверцу кареты. Нора пришла с подносом холодного сыра, хлебов, вяленого мяса, двух мисок горячего рагу и чашек с дымящимся чаем. В открытую дверь я вижу остальных. Никто не готов спать снаружи — большинство ночует в своих каретах.

Кучер и камердинер жмутся друг к другу под толстой шерстью перед горящим костром, защищённым щитами, за ними следят мужчины, которые не смеются. Их рты быстро шевелятся в шёпотной беседе — им доверена обязанность наблюдения.

Я благодарна за их храбрость.

Нора опускает средний столик и ставит еду между нами, чтобы мы могли разделить трапезу. Странно, но в этом лесу, откуда не выбираются мужчины, я чувствую себя в большей безопасности, осознавая, что Дориан рядом. Его чудовищность — больше ни для кого не секрет.

Я пью чай, откусываю солёный рассыпчатый сыр, тающий на языке, отрываю огромные куски хлеба и по телу разливается восхитительное тепло. Я жую вяленое мясо, пью тёплый суп, с каждым глотком расслабляясь всё больше.

Этот вечер странно… приятен.

Я гадаю, схожу ли с ума или учусь наслаждаться обществом своего мужа.

При этой мысли я внезапно улыбаюсь. Поднимаю глаза, чувствуя на себе его взгляд. В голове всплывает ужасное: Дориан гораздо более нечестив, чем то, что обитает в этом лесу.

ДОРИАН

Усталость валит меня с ног. Утомлённый, я ослабляю бдительность. Моя голова падает на мягкую подушку, глаза полузакрыты, погружаюсь в дрёму. Мой сон без сновидений — чернеющая вечность, пока не раздаётся звук и резкий женский вдох. Моё тело замирает.

Оно узнаёт её прежде, чем мой разум.

Зверь овладел мной.

Моё сердце замедляется… затем бьётся быстрее.

Кэтрин.

Я открываю глаза.

Она пересела на пол: колени прижаты к подушкам между моими ногами, лунный свет подчеркивает бронзовую кожу. Её сорочка облегает кожу.

Искушающая лисица.

Её пальцы призрачно скользят по шерсти у меня на коленях, пока та не сминается.

Я не в силах остановить её.

Мои губы шепчут «Кэтрин», но я не могу попросить жену прерваться — не хочу врать о том, что мне не хочется насладиться ею. Не тогда, когда её щека касается внутренней стороны моего бедра, и не в момент, когда жар собирается внутри меня, в моём члене, который уже затвердел.

Я сжимаю губы, гадая, не во сне ли еще нахожусь.

— Я не боюсь того, кто ты, — шепчет она. — Больше нет.

Её дыхание пышет сквозь ткань и в набухшую плоть моего члена.

— Мне хочется знать, что ты чувствуешь, когда теряешь рассудок… насколько ты звериный… когда ты внутри… меня.

Она стаскивает бриджи обеими руками и из меня вырывается рык.

— Кэтрин, — быстро выдыхаю я, — ты в порядке?

Она отбрасывает одеяло и, обхватив меня рукой, обнажает мой член. Её поцелуй у основания заставляет меня стиснуть зубы. Он нежен и полон тоски по мне. Её губы скользят выше. Она не берёт меня в рот, только замирает над ним и её тепло струится по всей его длине.