Лаванда и пчелиный воск смешиваются в воздухе, удерживая меня на земле, пока я готовлюсь шагнуть в мир, ждущий за дверями моей спальни.

Дориан наблюдает из тени, его тёмный взгляд горит с такой интенсивностью, что кожа краснеет. Его присутствие — одновременно бальзам и вызов. И приходит воспоминание о его языке внутри меня, когда он стал лишь наполовину зверем.

Он не кончил.

Я не позволила.

Моё сердце колотится, когда он подходит.

— Это наш час, — шепчу я. — Первый раз, когда мы покажем двору, кто мы на самом деле.

Он приближается, тёплое дыхание щекочет моё ухо.

— И что мы им покажем, моя герцогиня? Утончённого аристократа или зверя, что таится под кожей?

— И то, и другое, — улыбаюсь я.

Он усмехается в ответ.

Вместе мы спускаемся по главной лестнице и сверкающий зал разворачивается перед нами, как море бриллиантов. Глаза поворачиваются, дыхание замирает, шёпот сплетен усиливается. Мы — буря в их спокойствии, огонь под их морозом.

Герцог и герцогиня Эшвудские.

Принц ещё не прибыл, но энергия зала уже искрится праздными разговорами.

Большой бальный зал мерцает под каскадом хрустальных люстр, каждый луч света ловится на полированном мраморном полу и цветных платьях собравшихся гостей. Вежливые беседы и тихий смех смешиваются со струнным квартетом. Я скольжу сквозь толпу — каждый шаг выверен, каждый взгляд рассчитан.

Дориан… не отпускает.

Когда я прохожу мимо группы дам у мраморных колонн, мои глаза замечают кое-что — или, скорее, кого-то — в тени у дальней стены стоит неподвижно фигура, странно не вписываясь в поток шёлка и драгоценностей.

Её платье из белого хлопка, приглушённое, как у дебютантки на первом балу. Она смотрит на меня с холодной и затянувшейся слишком надолго улыбкой.

Я моргаю, затем смотрю на Нору, сидящую в коридоре. Она следует за моим взглядом и наклоняется ближе, голос едва слышен за музыкой.

— Леди Кэндис Хэвершем, дочь барона Хэвершема, — тихо говорит она. — Она наблюдает с первого танца.

Я приподнимаю бровь.

— И чего она хочет?

Нора пожимает плечами.

— Она тихая, серая мышь. Не знаю, почему она пялится. Но, Ваша Светлость, сегодня вечером все пялятся.

Взгляд Кэндис не дрожит. Она смотрит, улыбаясь всё шире, и это тревожит меня.

Вскоре начинается новый вальс, гости разбиваются на пары. Зал движется с отточенной грацией, но я не могу избавиться от ощущения:

Если я обернусь, леди Хэвершем всё ещё будет смотреть…

— Ваша Светлость…

Я вздрагиваю.

Мой муж возвращает меня в настоящее. Я смотрю вниз и вижу протянутую руку — в белой перчатке, безупречную.

Я беру её.

— Я здесь.

Тут голос герольда проносится по бальному залу.

— Его королевское высочество, Георг Август Фредерик, принц-регент Англии.

Все разговоры смолкают. Море реверансов опускается, когда он входит — с поднятой головой, напудренный, величественный, с ухмылкой человека, которому никогда не отказывали.

Чёрт, он действительно приехал.

Он здесь…

Я опускаюсь вместе с остальными, затянутые в перчатки руки касаются юбок. Когда я поднимаюсь, он уже смотрит на меня. Наши взгляды встречаются и я удерживаю себя от того, чтобы не вздрогнуть. Дориан стоит рядом со мной — неподвижный, как сталь, идеальный портрет герцогской сдержанности.

— Ваше высочество, — говорю я и приседаю в реверансе.

Он останавливается перед нами, глаза сужены, как лезвие наполовину вынутое из ножен.

— Принцесса Кэтрин, — отвечает он. — И Ваша Светлость. Какая редкая радость — созерцать самую быстрообручённую пару Англии. — Его улыбка становится глубже. — Надеюсь, договорённости оказываются… взаимовыгодными?

— Более чем, — отвечает за меня Дориан. Его голос — бархат по стали. — Эшвуд чтит постоянный интерес короны к нашим делам.

— Интерес, — задумчиво произносит принц. — Меткое слово. Особенно когда речь идёт о коммерции и алмазах.

— Безусловно.

Его внимание переходит на багровый камень у моего горла, мерцающий, как свежая кровь. Я не отвожу взгляда.

— Изысканнейший камень, — говорит он так, будто обращается ко всему залу. Это не более, чем представление. — И так редко можно увидеть выставленный напоказ с такой… убеждённостью.

— Её Светлости никогда не изменяет убеждённость, — говорит Дориан, но достаточно тихо, чтобы только было слышно для нас троих.