Я моргаю, глядя на мир расфокусированным взглядом, пытаясь вспомнить к чему вел.

— Как бы то ни было, — бормочу я, — приятно осознавать собственную правоту.

Джейсон проводит пятерней по своим жирным волосам, на которых слишком много лака.

— Я не должен выслушивать эту чушь, — говорит он.

Тут я с ним согласен.

— Ну, пока тогда, спасибо за все. — Отвечаю я. — Почему бы тебе не обсудить меня на собрании? Уверен, там тебе скажут именно то, что ты хочешь услышать.

Я захлопываю дверь перед его лицом, весь дрожа. Сердце стучит слишком быстро. Дыхание сбивается. Я сгибаюсь пополам от боли в животе, чувство такое, словно меня ножом пырнули.

Я ползу обратно в постель и накрываюсь жесткой хлопковой простыней. Сью Эллен, похоже, все проспала. Я прижимаюсь к ее теплому обнаженному телу, прислушиваюсь к ритму дыхания. Вдох. Выдох.

Я закрываю глаза. Она дергается во сне, потягивается, переворачивается на другой бок, поворачивается обратно.

Мечтаю заснуть, но сон не идет.

Глава четырнадцатая

Самолет кренится набок, и я слышу, как некто, сидящий в передней части салона, очень шумно вздыхает и восклицает дрожащим голосом: «Боже мой!». Глядя сквозь поцарапанное толстое стекло иллюминатора, я вижу только идеальные квадраты пустынной равнины. А из иллюминатора, расположенного через проход от моего сидения, открывается вид лишь на безоблачное небо. Самолет конвульсивно дергается, как будто вот-вот переломится пополам. Пассажиры начинают вразнобой кричать, умолять, хныкать. Люди вокруг меня испускают судорожные вздохи. Самолет трясется и быстро теряет высоту.

Честно говоря, я надеюсь, что он разобьется нахрен. Представляете какая это будет удача? Судьба все решит за меня. Не надо будет продолжать бороться. Не нужно будет силиться понять, стоит ли жизнь того, чтобы продолжать ее жить. Не придется цепляться за эту идиотскую, абсолютно нереалистичную, крошечную паразитку-надежду, которая все кружит в крови — вынуждает меня продолжать жить, хотя все это должно было закончиться еще много лет назад.

Самолет делает рывок вперед, кренится, дергается и окончательно глушит двигатели. Я жду падения, молясь. Вот шанс на хорошую гибель. Не передоз, не убийство после изнасилования, не суицид и не смерть от болезни. Кое-что роднит меня с остальными пассажирами — все мы невиновны. Но, разумеется, на самом деле мы с ними совершенно разные. Я слышу как они паникуют — молятся о спасении — вслух и беззвучно.

— О Боже. О Боже. О Боже.

Двое пассажиров, сидящих передо мной, вцепляются в подлокотники кресел, лица у них мертвенно-бледные, потные, головы запрокинуты к небу — глаза закрыты — на шеях выпирают вены и сухожилия.

Некто, сидящий в передней части салона восклицает: «Блять!», когда самолет сотрясает новая волна воздушных ударов — багажные полки, расположенные над нашими сидениями распахиваются все разом, так что наша одежда и сумки валятся в проход.

Люди вокруг меня плачут и рыдают. Я их слышу. Слышу и как они орут. В этом ничего хорошего нет. Не хочу я умирать тут - вместе со всеми этими перепуганными людьми, так отчаянно цепляющимися за их жизни, словно в них действительно есть нечто стоящее. Но кто я такой, чтобы в этом сомневаться?

Большинство людей хотят жить, и, честно говоря, я никогда не мог понять почему. Ведь большинство людей одиноки, потеряны, сломлены и испуганы. Большинство людей погрязли в долгах, работают на паршивой работе или вовсе сидят без работы, не следят за своим здоровьем и не видят никаких перспектив. Тем не менее, они все равно хотят жить.

Я не понимаю.

Я не хочу.

Каким-то образом они нашли смысл жизни.

А я так и не смог.

Может, никогда не найду.

Я смотрю через поцарапанное стекло — стараюсь не встречаться ни с кем взглядом - представляю реакцию родных на новость о моей смерти. Черт, они, наверное, вздохнут с облегчением. Никаких больше треволнений. Никаких разочарований. Не надо ни у кого деньги одалживать, чтобы платить за мое лечение. И ложь мою больше терпеть не придется.

Самолет снижается до нескольких сотен метров над землей и все багажные отсеки опять распахиваются.

Я готов — я, блять, полностью готов.

Но потом, внезапно, по какой-то необъяснимой причине, тряска прекращается.

Мы выровнялись. Самолет вновь летит прямо.

Рыдания и молитвы сработали. Мы будем жить. По крайней мере, не сдохнем в этом самолете.

Капитан делает объявление по громкой связи, извиняется и старается успокоить нас — пытается помочь нам расслабиться, сыпля какими-то тупыми шутками, понятными лишь пилотам. Пассажиры истерично смеются. Они вздыхают, утирают слезы и принимаются нервно перешептываться друг с другом. Черт, кажется, я рад за них. Возможно, я даже за себя рад — несмотря ни на что.

Поскольку, да, во мне тоже живет эта глупая надежда. Я такой же, как все остальные. Мир рушится на части, но мне по-прежнему недостает здравого смысла, чтобы просто сдаться.

Вместо этого я сел на самолет — не до Чарльсона, Южная Каролина, а до Альбукерке, Нью-Мексико. Проклятый управляющий «Gallup House» должен встретить меня в аэропорту.

Я, блять, сдался.

Честно говоря, у меня просто не было выбора. Если не считать перспективы проехаться через всю гребаную страну автостопом, «Gallup House» остался единственным местом, куда я мог отправиться. Мать Сью Эллен зарубила на корню идею с арендой машины и купить мне билет на самолет она тоже не пожелала. Я пытался одолжить денег у нескольких старых приятелей из Л. А. — и у мамы с папой тоже просил, конечно — но заранее знал, что не получу ни цента. Деньки, когда люди были готовы выручать меня, давно миновали. Все устали от моей хуйни. И никто из них уже не верит, что я смогу измениться. Для них, ребята, я человек конченый. Потерялся и уже не вернусь назад.