И передать тебе не могу, какой страшной потерей стала для нас смерть твоего дедушки. Твой дядя Минь, которому тогда было уже семнадцать, был очень с ним близок. Как и твоя мама, и дядя Дат, и дядя Тхуан, и тетушка Хань. Один Санг не понимал, что происходит. Ему тогда было всего четыре месяца.

Ради детей я должна была оставаться сильной, но долгое время чувствовала себя, словно расколотая ракушка. Теперь я знаю, что истинная любовь встречается редко, и если мы ее обретаем, нужно ее беречь. Как жаль, что я так редко говорила Хунгу, что люблю его.

Конг поклялся, что будет держаться от политики подальше и больше не станет поддерживать правительство. Всю свою энергию он направил на наше семейное дело, и оно процветало под его началом. Свои знания он передал Миню. Они проводили вместе много времени. Мы все трудились не покладая рук и наняли работников себе в помощь. Наши поля продолжали давать щедрый урожай, а стойла полнились скотом.

Мне казалось, что мы наконец встали на ноги. Что на нашу долю уже хватило горя и небеса уберегут нас от новых бед.

Но я ошиблась.

В октябре 1955-го, через семь месяцев после похорон твоего дедушки, нас ждало новое испытание.

— Зьеу Лан, ты умеешь хранить секреты? — спросила госпожа Ту на кухне, пока я бросала кусочки крабового мяса в глиняный сосуд, полный рисовой каши. Это была еда для Санга. Я только вернулась с поля и хотела покормить его, прежде чем обедать самой. Одной из маминых подруг в тот день исполнялось семьдесят, и она пригласила меня на праздник.

— Что за секрет, тетушка?

— Помнишь Тхыонг? — шепнула тетушка. — Она поварихой у Диней работала. Мы с ней сегодня утром на рынке столкнулись. Она рассказала, что Дини уехали. Что они хотят пересечь границу и пробраться на Юг.

Странное дело, подумала я. Нас отрезали от Юга год назад, в июне 1954-го, в соответствии с Женевскими соглашениями. Север возглавили коммунисты, Югом же управлял Нго Динь Зьем при поддержке французов и американцев. Большинство вьетнамцев, работавших на французов или исповедовавших католичество, переехали на Юг. А Дини, насколько мне было известно, на дух французов не переносили. И католиками не были. Со времен Великого голода они процветали и стали самым богатым семейством во всей нашей деревне. К тому же границу между Севером и Югом закрыли. Как же они через нее переберутся?

Госпожа Ту подошла ко мне поближе и понизила голос:

— Зьеу Лан, послушай, пожалуйста. Тхыонг сказала, что, по словам госпожи Динь, коммунисты затеяли какую-то безумную земельную реформу. Безземельных крестьян настраивают против богатых землевладельцев. Вот почему Дини уехали.

Я нахмурилась. Глаза мне застилал пар от риса, который я накладывала в тарелку.

— Я слышала про эту реформу, тетушка, но нам не о чем волноваться. Помнишь, сколько риса, серебра и золота мы пожертвовали Вьетминю? — Я закрыла глаза, стараясь поверить в то, что собираюсь сказать. — Партия защитит нас от восстаний. Мы ведь, в конце концов, финансировали ее войска вместе с другими землевладельцами.

— Знаю, Зьеу Лан. И всё равно тревожусь.

— Ничего нам не будет, тетушка. Мы же трудимся не меньше остальных. Даем людям работу. И ничего плохого не сделали. Мы с Конгом уже говорили об этом… Да и потом, не можем мы вот так просто уехать. Наши работники и их семьи зависят от нас. Тут могилы моих родителей, за которыми надо присматривать. Нельзя всё это бросать! Наши родители и их предки всю жизнь положили на это семейное дело. Не можем мы сбегать из-за каких-то сплетен.

Госпожа Ту кивнула.

Я взяла тарелку и вышла с кухни. Во дворе цвело дерево лонган, жемчужным куполом белея над сенью изумрудно-зеленых веток. Вот только эта картина не обрадовала мое сердце, а напомнила, что мгновения покоя столь же недолговечны, как цветы — стоит только подуть ветру, и они погибают. Может, весть об отъезде Диней и впрямь дурной знак.

— Мама, гляди!

Я обернулась. Дат со всех ног бежал ко мне. Его плечи были залиты солнцем. Ему уже стукнуло четырнадцать. Он вымахал выше меня и был прекрасно сложен. За ним спешили восьмилетний Тхуан и семилетняя Хань. В руках у них были портфели — они возвращались из школы.

Дат раскрыл ладонь и показал мне дрожащую птичку. Она была совсем без перьев и печально вытянула крылышки.

— Это воробушек, мама! Я его под деревом нашел!

— Я первая его увидела! — Хань тряхнула головой.

— Нет, я! — Тхуан сердито покраснел.

— Давайте остановимся на том, что вы нашли его одновременно! — предложила я, не сдержав смеха. — Верните бедняжку к дереву. Его, наверное, мама ищет. А если не найдете ее, дайте ему насекомых и водички.

— Дайте мне посмотреть! — послышалось от ворот. Гуава, это пришла твоя мама Нгок. Ей тогда было пятнадцать, и что это была за красавица: блестящая кожа, глубокие ямочки на щеках. Она шла с портфелем в руке.