Я прижала дневник к груди. Каждая клеточка моего тела наполнилась болью за маму. Я попыталась представить, какой ужас она испытала, но едва ли могла в полной мере его вообразить. Какая удача, что мама сумела спастись из цепких лап смерти и вернуться ко мне. Как храбро она поступила, не выдав своих товарищей! Мне не терпелось сказать ей, как же я горжусь тем, что я ее дочь.

Я склонила голову и прислушалась. За дверью тихо. Снова взглянула на часы. Время стремительно истекало. Я взяла дневник обеими руками и стала осторожно перелистывать странички.

17/6/1975

Прошлой ночью в мои сны с рокотом ворвались вражеские самолеты. Взрывы сотрясли джунгли. От дыма щипало глаза. В воздухе разлился запах смерти. Один из столбов, подпиравших наш госпиталь, упал на Зыонг, которой я только вчера зашивала живот. Рядом лежали останки медсестры Сань. Я понимала, что надо поскорее перевести раненых в убежище, но помимо воли выскочила из госпиталя на воздух. Подняла голову и начала что было сил кричать на трусливых врагов, попрятавшихся в своих самолетах высоко-высоко в небе.

Я снова проснулась от собственных криков. Как и каждую ночь. В голове больно пульсировало. Мне бы попить, но я не могла встать. Руки были липкие, как кровь медсестры Сань.

Вот бы разыскать пилота, который сбросил бомбу, убившую ее. Вот бы втереть кровь Сань ему в лицо, чтобы он ощутил вкус ее страданий.

20/6/1975

Зюйен сказала, что у нее на фабрике открылась вакансия и что она поговорила с начальством обо мне. И что я могу пойти к ним работать, если захочу. Особых навыков там не нужно, если ей верить. Я должна буду гладить свежепошитые вещи, складывать их и фасовать по коробкам. Сперва я покачала головой, но Зюйен сказала, что ручной труд пойдет мне на пользу, отвлечет от злых мыслей. «Нельзя же вечно на шее у матери сидеть», — добавила она. Эти слова глубоко отпечатались у меня в памяти. Она права. Я стала бременем для мамы, для Хыонг, для самой Зюйен — для всех.

Я спросила, можно ли взять пару дней на раздумья. Понимаю, что это хорошее предложение. Но я боюсь встречи с людьми. Боюсь их вопросов. Зюйен хотя бы не лезет мне в душу. Я подробно ей рассказала о своем путешествии на Юг, но о том, что мое тело осквернили, умолчала. И о ребенке тоже.

Нельзя ей об этом знать, а то еще Хоангу расскажет, когда он вернется. И тогда он больше не прикоснется ко мне. Кто захочет касаться женщины, которой овладевали другие мужчины?

Сегодня до крови растерла себе кожу. Хотела смыть с нее всю грязь, но уже слишком поздно.

21/6/1975

Меня навестила Хыонг. Она уже выше меня, и такая красивая — никогда бы не подумала, что у меня вырастет такая дочка. Ее кожа сияет юностью, а глаза светятся невинностью. В ней я вижу всё лучшее, что есть у Хоанга и меня. Вижу упорство и любовь к жизни.

Она была такая радостная. Я слушала ее нежный голос, пока она читала мне письмо от своего обожателя. И мне тоже так хочется признаться ей в том, что я ее обожаю, что я бесконечно ее люблю. И как так вышло, что я не могу сказать о любви родной дочери? В нашей семье принято показывать любовь, а не обсуждать. Мама никогда не говорит, что любит меня, но заботится обо мне, готовит для меня. А раз уж я не могу заботиться о Хыонг и кормить ее, стоило бы хотя бы сказать о любви, но у меня не хватает духу.

Как она, должно быть, меня ненавидит… Какой дурой считает. Я и впрямь сглупила, рассказав ей правду о том, что подначивала ее отца уйти на войну. Вот дура, дура, дура!

1/7/1975

Заходила мама. Увидев ее костлявые плечи, я вспомнила строки из старого народного стихотворения: «Моя мать пожилая как зрелый банан, что на пальме висит — коль ее сдует ветер, она упадет, меня сиротою оставив».

Мама еще не старая — ей в этом году исполнится пятьдесят пять, но молодо она не выглядит. Я боюсь, что она в любой момент может сломаться под тем бременем, на которое я ее обрекла. Я ужасная дочь и виновата в том, что злилась на нее. Хотелось бы взять назад те слова, что я тогда выпалила, но они как вода — вытекая из рта, проливаются на пол. А еще они, словно ножи, оставляют незримые раны, что долго еще кровоточат.

Она приходила не обсуждать нашу ссору. А стала меня уговаривать отправиться с ней в город. Мол, она попросила известного знахаря мне помочь. Я села на багажник ее велосипеда и уткнулась лицом ей в рубашку. От нее пахло такой чистотой и свежестью… так свежо было на рисовых полях в деревне, где прошло мое далекое детство. Таким свежим был смех моих братьев и сестры. Я зажмурилась и увидела улыбающиеся лица Тхуана, Дата и Миня. Не могли они погибнуть. Они должны вернуться ко мне.

В Старом квартале я наконец подняла голову. Наш велосипед проезжал мимо крошечных переулков. Когда-то мы с Хоангом их все истоптали. Здесь, под изогнутой крышей храма Бать Ма, он сказал, что хочет на мне жениться. Его поцелуй до сих пор горит на моих губах. Когда же он вернется? Поцелует ли меня еще хоть раз?

Будет ли в моей жизни еще хоть один денечек, когда я смогу не страдать?

На подъезде к улице Традиционной медицины я уловила аромат трав и содрогнулась. Меня снова унесло на горы Чыонгшон, и я увидела госпожу Нино, готовившую в глиняном горшке снадобье из трав, растущих в джунглях. Следом она налила густую жижу в миску и поставила передо мной. Спросила, уверена ли я. Вместо ответа я посмотрела на свой живот. Внутри меня жило крохотное тельце. Моя плоть и кровь, мой ребенок. Слепящие слезы навернулись мне на глаза, когда я глотнула горького варева. Я убивала ребенка. Своего ребенка.