Дэвид в задумчивости забылся и облизнул шариковую ручку.

— В выборе убежищ они следуют собственным вкусам, какая-то часть предпочитает старые больницы. Кровососам нравится соседство страдающих смертных — это во-первых. А во-вторых, они выбирают убежища, напоминающие о их собственной человеческой жизни. Так что они хорошо знакомы с чувством ностальгии. А теперь иди спать и надейся на лучшее.

— Эй, ты же не... в смысле, ты не можешь просто так оставить меня здесь как ни в чем не бывало?

— Да, я могу. — Грустная ухмылка озарила его лицо. — Но я не стану этого делать.

Он был прав, еще после их страстного воссоединения ей хотелось вздремнуть часов так на десять, но события этой ночи захватили Мэдди как вихрь, не давая прийти в себя в спокойной обстановке. На этот раз сон ее был очень чутким, на грани между тревожной реальностью и мечтой об отдаленном домике на берегу озера.

Следующий день начался для Мэдисон со скрипа половиц, болтовни в коридоре, со звука чемоданных колесиков и громкого стука в дверь. Она проснулась и приподнялась на локтях, чтобы увидеть, кто там... Но увидела только листок бумаги, скользнувший в щель под дверью палаты. Она подскочила как ужаленная, развернула сложенные листки и принялась жадно читать перевод Дэвида, впитывая каждое слово на подкорку сознания.

«Люди ворвались в Бастилию. Та ночь в жаркий июль 1789-го стала для меня последней.

Внутренний холод наполнил тело, я впервые почувствовала сквозняк, гуляющий внутри пустых вен. У моей болезни есть имя, фамилия, известность и принадлежность к высокому сословию. У него слишком напудренное лицо и мушка под глазом. Моя рука покоилась на изгибе его обнаженной спины, в порыве страсти я сорвала его рубашку и белый парик, потом пальцы разжались, и парик упал на грязный пол темницы. Но он не разорвал кровавый поцелуй.

Каждая мышца в моем теле расслабилась. Пока я не почувствовала каплю живительного напитка из его вены на своих губах и не услышала, как люди снаружи поют Марсельезу. Он издевательски рассмеялся мне прямо в лицо, источая кровавый смех, он подошел к окошку и стал кричать на улицу с напускным страхом в голосе: «Нас здесь убивают, помогите! Спасите!». Народ стал бунтовать.

Как и ваша покорная слуга, мой любимый сир был узником Бастилии. Именно его крики о помощи из окна камеры, призывающие толпу освободить заключенных, разбудили революционный Париж и стали толчком к штурму крепости. Он стал последней каплей… моей последней каплей на пути к безумию.

В Бастилии было восемь башен, а тогда там сидело всего семь человек. Четверо фальшивомонетчиков, двое сумасшедших женщин — проститутка и отравительница, и один аристократ с благообразными манерами, угодивший в тюрьму за пристрастие к неприличным преступлениям. Он любил причинять максимальную боль и страдания, но никогда не дарил смерть своим жертвам.

Но недолго сир гулял на свободе — всего несколько ночей, за которые он научил меня всему: очаровывать, слушать внутренний зов, внушать иллюзии, стирать память. Показал мне истинную реальность, как будто сдёрнул вуаль заблуждений.

Вскоре власти схватили его и перевели его в сумасшедший дом мягкого режима «Шарантон». А я начала карьеру в большой политике… с заказных убийств. Люди до сих пор не знают, кто на самом деле убил Марата, пока бедняжка принимал ванну и писал свою очередную ерунду. «Его перо, ужас изменников, выпадает из его рук. О, горе!»

Одни плакали, другие смеялись, а мне было все равно. Настоящие эмоции стали редкостью для моего бессмертного существования, и революционный переполох этому не способствовал. Вскоре даже казни на площади стали меня утомлять, а не развлекать.

С тех пор как возлюбленный сир был схвачен властями, больше мы с ним не виделись. Конечно, я читала его сочинения из психушки. К счастью для литературного мира, он стал одним из тех, кого революционное правительство казнило в числе последних. Как ему так долго удавалось ускользать от наделенных охотников, которыми полнилось новое правительство? Вероятно, всё дело в незаурядном интеллекте, который передался мне вместе с его объятиями.

Потом началось мое спешное путешествие в Новый свет. Не в гробу, конечно, как в позже прочитанном мною романе «Дракула». Я путешествовала на торговом судне, спрятавшись в куче зерна. Помню, как вышла ночью в порт и заставила работать свои легкие, чтобы вдохнуть полной грудью воздух Новой Англии. Воздух свободы, говорили они. Здесь ты сможешь стать кем угодно, говорили они.

Нет, в порту был не воздух свободы, а запах тухлой рыбы и табака.

Восемь лет, проведенных в попытках стать хоть кем-то в этом пуританском мире. Например, доктором. По окончании медицинской школы я устроилась в «Красный крест». Будучи сестрой милосердия, выполняла лишь мелкие поручения: кому кровопускание устроить, кому ртуть или опийную настойку в питьё подлить, кому слабительное, привязать-отвязать и так далее. Женщина не могла стать доктором в те времена, но я действительно спасла жизнь многим смертным. Плата была невелика — я пила их кровь и стирала память. Могла пить кровь инфицированных — это никак не отражалось на моем состоянии, а они… очищались.