Гена стоял, прижимая к себе Дашу свободной рукой, а Кирилл привычно застыл между ними и потенциальной опасностью.

Димка и Саша по-прежнему сидели над неподвижным телом.

Ни крови на нём, ни Гришки, ни кинжала не было.

Я на негнущихся ногах подошла ближе, чтобы заглянуть сыну в лицо. Увести его, если понадобится.

Не имея ни малейшего понятия о том, как это должно было сработать, я не видела смысла и в вопросах. Получилось или нет? Что могло пойти не так? Не оказались ли они слишком самонадеянны?

Незачем было в случае чего этим добивать.

Снова ставший собой Димка не знал, что делать. Оно ведь просто само.

Если Саша ошибся…

Опустившись на землю, я обняла мальчика за плечи, но он не отреагировал. Только продолжал смотреть.

Подняв глаза на Сашу, я получила в ответ быстрый предупреждающий взгляд. Он ждал и не хотел портить Димке момент.

Секунды утекали, нарушить молчание никто так и не решился.

Как долго могло тянуться это ожидание?

В горле пересохло, и мне пришлось тяжело сглотнуть, прежде чем сделать это первой, но издать хоть звук я не успела.

Веки лежащего перед нами мужчины дрогнули, ресницы затрепетали. Короткое, почти неуловимое движение, за которым последовала всё та же тишина. А потом его сотрясла судорога, короткая и сильная.

Тело выгнулось и снова замерло.

Я стиснула Димку крепче, и на этот раз он ответил — сжал мою руку в ответ, едва ли не успокаивая. Улыбнулся устало и счастливо.

Только что бывший непоправимо мёртвым мужчина дёрнулся ещё раз и сделал глубокий судорожный вдох, а потом, наконец, открыл глаза.

Мне отчаянно хотелось и одновременно страшно было заглядывать в них. Говорят, в глазах покойного можно увидеть отпечаток смерти или обратной стороны.

Остался ли у него такой? Незримый, но легко считываемый след, который будет заставлять людей настороженно сторониться, опасаясь чего-то безымянного.

Мужчина приподнялся. Моргнул. Задержался взглядом на своих руках. Они были грязными, с обломанными ногтями, но красивой формы. Пошевелил пальцами.

В этом чувствовалась лёгкая неловкость, которую испытывает каждый, примеряя новый костюм.

Самый обычный, совершенно точно живой человек.

Вторая жизнь, подаренная вторым кинжалом.

Вместе с осознанием этого приходило нетерпение. Заговорить. Все-таки заглянуть в глаза и убедиться, что всё это — не мираж, не временный эффект, а самое настоящее очередное чудо.

— Получилось, — Димка прошептал это с таким чистым восторгом, что я захотела улыбнуться.

Захотела и не смогла, потому что человек тоже отреагировал. Он поднял глаза, и это были ясные серые глаза Гришки Степанова.

Полина была хороша, как сказка. Высокая, стройная, изящная, с коротким стильным каре, она могла бы украсить собой любое пространство, но строгий брючный костюм и ботинки на каблуках должны были настроить собеседника на деловой лад.

Впрочем, Гришку дела при любом раскладе волновали мало.

Он читал экскурсию по экспозиции, представленной в том зале Выставочного центра, где они стояли. Помимо Поли, его с неподдельным интересом слушали две интеллигентного вида полупрозрачные старушки.

Стянув шапку и тряхнув волосами, чтобы расправить их, я поздоровалась с ними лёгким, почти незаметным для живых кивком.

Старушки радостно закивали в ответ.

Не все мертвые научились видеть живых. Многие продолжали жить своей обычной жизнью, не подозревая, что параллельно с ними существуем мы. Не все, кто научился, пришли в восторг от новостей о том, что их время закончилось. И всё же хватало тех, кто находил в таком общении особое изысканное удовольствие.

В частности, имея возможность беспрепятственно пройти в фонды и осмотреть всё, что их интересовало, эти дамы исправно прогуливались только по залам, не пропускали ни одной выставки и слушали каждую экскурсию, как открытие.

Да и Гришка читал отлично. Он рассказывал об ушедших эпохах и давно умерших художниках так, словно знал их лично, бывал в их мастерских, являлся доверенным лицом, посвящённым в самое сокровенное.

Сообразив, что дело тут не в минутном вдохновении, а в таланте, я быстро сориентировалась и научилась смотреть на него несчастным взглядом всякий раз, когда центр изъявляли желание посетить детские группы.

Он ладил с ними идеально, как и со взрослыми.

Немного грамотного убеждения от Саши, несколько незаметно замененных документов в городском архиве, и смерть Григория Степанова превратилась в увольнение с последующим восстановлением. Феноменальное сходство так удачно подвернувшегося тела с оригиналом упростило дело донельзя — по мере того, как Гришка привыкал к нему, всё отчетливее начинала считываться знакомая мимика и манеры. Даже голос стал прежним.