Плавая в мягким тёмном тумане, я видела события этого вечера, словно в перемотке.

Огромного полупрозрачного орла со свернутой шеей, вырвавшегося на свободу через окно в кабинете мэра. Он промчался над набережной, камнем упал в заросли кустарника на берегу под восторженные возгласы с земли.

Многие видели. Многие гадали, кто и по какому поводу устроил такое красивое, но короткое световое шоу.

Почему-то Людмилу. Растерянную, но точно знающую, что поступает правильно.

Рано или поздно кто-то должен был провести ритуал, но именно она подходила для этого больше всего. Не потому что не боялась смерти. Просто она любила жизнь больше остальных.

Двенадцать детдомовских лет…

Они знают, но не могут указать на источник этих знаний.

Их всегда было двое.

Один — страшная и пафосная городская легенда.

Другой — тот, кто скрывался в тени, о ком не было ни единого упоминания.

Заговоренные предметы — такая глупость, если вдуматься. Против силы всегда должна идти другая сила. Равная ей.

Материальное человеческое тело — вот что нужно было, чтобы закончить всё это.

Убить, успокоить навсегда.

Или освободить.

Димка не знал, не помнил. Быть может, уже пробуждался без этой памяти, направлял руки владельца кинжалов, отправлял второго в небытие ещё на сотню лет.

Тётя Мила стала их единственным шансом остановиться. Заслужить свою награду — быть человеком.

Обычным человеком. Только очень удачливым.

Таким, как…

Сколько сотен лет ждал тот, кого назвали Сашей?..

«Ты ведь понимаешь, как всё плохо, если в Старолесск занесло чужого Стража?»

Гена был прав больше, чем сам предполагал. Ошибся лишь в акцентах.

Не «плохо», а «решающий момент».

Не «занесло», а «его последняя работа».

Стать отражением Димы, показать ему, как много они могут. Пробудить в нём память до того, как случится непоправимое и в историю Старолесска окажется вписана еще одна трагедия.

Пленённый, брошенный и обречённый дух.

Второй, пришедший на зов отчаявшихся горожан добровольно и вставший на их защиту.

Замкнутый круг. Проклятие для людей. Бессмысленная временная петля для них.

Наверное, он — тот, кто ушел, — теперь тоже заслужил свою награду. Забытый воином, которому верно служил, он несколько столетий выполнял свои обязательства как должно.

Наверное, он — какая ирония! — станет очень хорошим человеком.

Возможно, даже останется здесь, в Старолесске. В городе, где время пошло заново.

Не открывая собственных глаз, сейчас я тоже смотрела его глазами. Видела бегущую по пристани Дашу. Что-то кричавшего ей вслед раскрасневшегося Богатырёва.

Кирилл Воронов… Чудо-парень, которого зло боялось просто за сам факт его существования.

Живые и мертвые, люди и призраки — они все чувствовали перемены. Не вздрагивали, не озирались по сторонам, но им становилось… легче. Веселее, свободнее.

Они не знали, что то, что угнетало их так долго, ушло.

Но мёртвые не собирались ложиться обратно в свои могилы.

Не в духах было дело. Не в поселившимся на этой земле зле.

Всего лишь Старолесск был таким. Сотканным и стоящим между мирами, многослойным, загадочным, подернутым тяжёлым потусторонним мороком. Из него оставалось только убежать. Или принять и жить с ним, таким, в мире.

— Вика, — меня позвали с такой нежностью, что даже город начал таять.

Знакомое лицо, хотя и бесконечно далеко. Внимательный, всегда как будто чуть испытующий светлый взгляд, короткие светлые волосы.

— Просыпайся, моя хорошая. Пора.

Мила настаивала мягко, но её голос вырвал меня из уютного безвременья, заставил подскочить, едва не вывернув руку, на которую я оперлась.

Мёртвый Стас лежал в стороне. Из его живота всё ещё торчала великолепная рукоять с орлом.

Димка сидел рядом, рассеянно моргая.

— Дима! — я бросилась к нему, даже через джинсы стесывая колени о землю, взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Ты как, маленький?!

Он снова стал моим ребёнком. Не древней силой, весёлой и способной свернуть горы, а мальчиком-подростком.

Он не вызывал во мне страха. Не вызывал смущения и оторопи.

В конце концов он сам — или эта сила в нём? — сказал мне, что странностей будет много. Спросил, готова ли я к тому, что мой сын никогда не будет обычным.