Ему хватило бы и одного кинжала, но когда появился живой человек, стало и сложнее, и проще одновременно.

— Не обманешь? — насупившись, коленопреклоненный Стасик посмотрел на стоящего перед ним мальчишку исподлобья.

Сейчас у Димки была власть. Настоящая. Заветная. Такая манящая. Он знал это и заставлял себя смиряться, веря, что идёт на это ради великой цели, главного в своей жизни результата.

— Я же сам к тебе пришёл, — Дима ответил тихо, чуть-чуть удивлённо. — Не хочу больше с ним воевать. Если бы ты знал, как мы оба от этого устали.

Он будто и вовсе забыл обо мне, а интонация, с которой это было сказано…

Даже Богатырeву, любому другому гениальному актёру такое не сыграть.

Сила, известная мне как чудесный детдомовский ребёнок Дима, — мой сын — окрепла, укоренилась и обрела форму в этой пещере.

Не было больше мальчика Димы. Не было ребёнка, которого я так боялась увидеть вышедшим с оружием в руках против могущественного древнего духа.

Остались только два старых противника, успевшие так хорошо узнать друг друга, что перестали быть врагами.

Просто система. Кем-то когда-то заданная последовательность действий. Цепь событий, повторяющаяся раз за разом: один несёт разрушение, другой возвращает его в небытие.

Никаких неодушевлённых предметов. Никакой холодной стали.

Только вместилище для силы, ожидающей своего часа.

Словно завороженная, я наблюдала за тем, как Стасик кивает, протягивает руку.

Всё таким же непоправимо взрослым жестом Димка перехватил кинжал, оставил на ней глубокий длинный порез.

Здесь неоткуда было взяться ветру, однако мне пришлось снова пригнуться, потому что от мощного и ледяного потока воздуха стало нечем дышать.

— Я тебя приглашаю, — голос Димы, повелительный, почти незнакомый, донёсся откуда-то издалека.

Вместе с мощным, как из турбины, потоком воздуха начал нарастать и уже знакомый гул. Мне даже померещилась в нём какая-то интонация — смутно знакомая, слышанная когда-то во сне или наяву, но не относящаяся ни к кому и ни к чему конкретному.

А потом всё прекратилось.

Ресницы почему-то оказались мокрыми, и я с трудом разлепила их, чтобы посмотреть.

Стас медленно вставал. Он пошатывался, как будто был пьян или плохо владел собственным телом.

Я моргнула и задержала дыхание.

Не своим. В этом теле больше не было Стасика Павлова.

Владевшее им теперь существо непривычно, неловко повернуло голову, посмотрело на меня. Оскалилось так, что обнажились десны.

— Не сметь, — Димка приказал коротко, не повышая голоса.

Тот, другой, надсадно засмеялся, как человек, у которого пересохло в горле.

— А то что?

Он был голоден. Его обязанностью было разорвать меня, прикончить на месте — не потому что я вторглась в их дела, и не за то, что оберегала оружие. Просто инстинкт. Всего лишь привычка.

— Наш договор станет недействителен.

И снова так похоже на Сашу. Так знакомо.

Занявший место Стасика дух повернулся обратно к Диме, смерил его взглядом:

— Смешно.

Его голос предсказуемо был похож на голос Стасика, но звучал глубже, увереннее, спокойнее.

— Да, — Димка кивнул, подтверждая, но не имея в виду ничего кроме.

— Собрался так со мной повоевать?

Он то ли шутил, то ли дразнил, то ли… просто болтал? Без смысла и без цели трепался после вечности молчания. Пробовал, каково это — слышать себя, владеть настоящим телом.

От удивления я моргнула ещё раз, потому что это было так.

Это совершенно точно было так, и, пытаясь убедиться в том, что не сошла с ума, я перевела взгляд на Гришку.

Тот выглядел таким же растерянным.

Зато Димка вдруг улыбнулся — не как подросток, но как взрослый, непоколебимо уверенный в себе авантюрист:

— Я бы повоевал. Но мама считает, что мне рано убивать.

Существо, перед которым Старолесск трепетал на протяжении почти всей своей истории, опять засмеялось, дёрнуло губами:

— Ты завёл себе мамочку?

— Попробуй когда-нибудь. Тебе тоже понравится, — Димка поддержал его веселье усмешкой, но тут же посерьёзнел.

Повернувшись к Гришке, он посмотрел на него прямо:

— Прости. Мне жаль, что случилось так.

В его словах была глубокая и искренняя вина, горькая и… человеческая. За двенадцать лет жизни он научился чувствовать по-настоящему.

Не зная, что сама могла бы на такое ответить, я тоже посмотрела на Степанова, и мы оба поняли. Одновременно. Увидели картину целиком, словно она изначально разворачивалась на наших глазах.